Бесит

      Он был недоволен. Все ему было не так. Слишком ярко светило солнце в витринном стекле и слишком низок был диван. Один единственный, мягкий. В самом дальнем углу кофейни, до которого и солнечный свет добирался, только лизнув носки ботинкам. Кстати, слегка запыленным, что послужило еще одним поводом Максу брезгливо сбить соринку с колена и недовольно скривиться.       — Ваши официанты знают, что такое ноги, и что нужно с ними делать? — обратился сердито, и ни к кому конкретно. С утра так. С момента, как Лиза проснувшись, дернулась всем телом и разбудила его. Долго вытирала щеку, смятую его грудной клеткой, а он ворчал, что алкоголь в ее кофейне дерьмовый и во рту теперь привкус, будто кто нагадил… а после издох. — Где его вообще носит? — закинул руку за спинку обитого фиолетовым бархатом дивана, и снова сердито поджал губы.       — Он ушел с заказом шесть минут назад, — говорила она тихо, и, в основном, смотря себе под ноги. И если не была уверена, что вчерашний вечер вообще вряд ли может оказаться хоть частично правдой, то была твердо убеждена, что под самойловским взглядом обязательно стушуется.       — Шесть минут… Ты знаешь, что для человека с похмельем шесть минут, а, Князева?       Он и не смотрел. Обращался вот такими риторическими вопросами и в основном в спину. Когда про машину напомнил: «Из-за кого мы теперь без колес, а, Князева?». Когда улыбался девушке у ресепшена и уверял ее: «Конечно, нам у вас очень понравилось» — и, не оборачиваясь, через плечо. «Правда, Князева?» Будто в том есть непосредственная заслуга именно этой девушки. И ее белоснежной улыбки. И… что еще он там разглядел…       А после снова бурчал. Уже на улице, в такси, и день солнечный, потому что Князева виной.       — Ты пошла бы, подсобила, что ль?       Она не на работе. Сюда он ее затащил, потому что сказал, подвезет.       Русоватый парень, весь в веснушках, в столь ранние часы был один на весь зал. Не с ее смены, но и не надо быть работником, чтобы понять — заказов ему хватает. Это понимают все посетители, но не Самойлов.       — Бардак, — изрек он. Закинул ногу на ногу, руки сложил на животе.       По залу растекалась музыка. Разговоры посетителей были ненавязчивыми. И солнце мерзопакостное оставляло игривые блики в стаканах, сидящих перед ними людей.       Хотелось Максу схватить этот стакан да запустить в кого побольше. Или дверью хлопнуть, после чего угнать домой. Поспать часов этак пять еще. А потом может Марго появиться, и когти почешет о его спину. Но тут эта…       Сидит напротив, утопив пол-лица в чашке чая. Веки припухшие слегка, взгляд ленивый и уставший. Безразличный что-ли. К происходящему и к его нытью. Из-за объемной одежды и китайцами, напечатанной кругом английской надписи, на ум приходят американские фильмы про подростков и форма девок с помпонами. От того выглядит Князева лет на шестнадцать, а потому красный след полумесяцем из мелких вкраплений на шее — мигающая лампочка перед глазами.       Засос увидел почти сразу, как открыл глаза.       Да его все видели… И вот этот, через стол. В рабочем комбинезоне из твердого лоснящегося материала, штанины не складками собираются — ломаются, пока он сидит с руками в цементной пыли и пиво потягивает. Смотрит на Князеву, на беззащитные покатые плечи и тонкую шею. Хочет оценить, кто он ей. А Макс шанса не дает, глянул прямо и взгляд, не выспавшегося мучающегося головной болью и боязнью яркого света человека, вынуждает работника отвернуться. В пиво свое смотреть.       Самойлов никто ей. Но на шее, под кожей кое-где видны ниточки синих вен. И он накануне вечером целовал их, и преградил им путь потянув, на себя.       Не цементным рукам знать об этом.       — Ваш заказ, — мгновение смотрел на дымящийся бульон с плавающим, порезанным вдоль перепелиным яйцом, подмигивающим ему желтым глазом. Поднял взгляд на официанта. За время ожидания, тот бы мог сам слопать его, подавиться, рухнуть замертво, и проржавевшая катафалка с затемненными окнами, давно бы увезла его хладный труп прямиком в…       — Спасибо, — Лиза скромно улыбнулась в ответ, и ходячий мертвец ушел к другим посетителям, а Макс недовольно зыркнул на нее, но этот засос. Блин, девчонки же умеют убирать такие вещи в два счета. Какого хрена?       — С тобой что-то плохое случиться, если ты будешь вежливым? — она отставила чашку и потянулась к салфеткам, ухватила одну, дернула, но остальные один черт потянулись следом, полу вывалились из держателя. — Тебе в детстве родители говорили: «Максим, никогда не произноси слов «пожалуйста» и «спасибо», не желай доброго утра и приятного аппетита, иначе твое каменное сердце, с которым ты уродился, на наше сожаление, раскрошится и превратится в пыль?» — взяла салфетницу и начала аккуратно все поправлять.       Самойлов мерно пережевал, отпил глоточек кофе. Отложил ложку, оставив кисти на столе, по обе стороны тарелки:       — Мне говорили, что девочек обижать нельзя. Они слабее и все немного дуры. Но я особо не слушал.       Лиза одной рукой держала металлическую салфетницу, другой аккуратно поправляла заостренные кончики бумажного цветочка. Откинувшись на спинку стула, сосредоточенно следила за своими действиями, но при его словах остановилась, огляделась кругом и нарочито равнодушно повела плечом:       — Ты со мной ничего не сделаешь здесь.       — Но это не значит, что я бы не хотел.       Князевой нужно было бы испугаться. Вскрикнуть и забежать за какой угол. А она вся зарделась, и щеки, разве что на пару тонов светлее оранжевых салфеток, что поставила на место. В штанах как-то сразу теснеет, и Макс вспоминает, что утро дерьмовое выдалось, и солнце… гребаное солнце… но куда тут, когда она в толстовке натянутой по самые кончики пальцев, отставляет салфетницу, тупит взгляд и улыбка уголками губ роет ямочку на этих самых щечках.       О да, Князева. Читаешь мысли. Он бы мог кое-что сделать возле вон той квадратной колонны, или на барной стойке, за которой она ему номер не дала. Вытолкать бы всех за дверь, а дальше всего то и нужно: игристое пойло, Князева и горизонтальная поверхность.       — Пошли.       Макс поднялся, подхватил куртку со спинки диванчика и в три глотка допил кофе. Князева, скинула ногу, поджатую под себя, выпрямилась на стуле и поспешно принялась гладить волосы и висячие пряди вроде как в хвост подбирать, но вид оставался один — она была в постели. Совсем недавно. С ним. Засос об этом кричал окружающим. И поторопив ее, легонько, потянув плечо толстовки:       — Давай, шустрей — Макс повиновался безбашенному порыву и пропустил ее вперед, семенящую к выходу. Коснулся пальцами спины — мазнул подушечками по ткани — ей и не заметить, зато заметил рабочий, провожающий взглядом, и того достаточно.       — Ты поведешь.       На улице прохладней, чем было под лупой витринных стекол, Макс кинул ей ключи и натянул куртку. Лиза словила рефлекторно, твердый металл ударил по пальцам.       — Ты уверен?       — Мне перегаром дыхнуть?       Девушка чуть сжала ключи в руке и обошла кругом машину. Ноги начинала бить легкая дрожь от примерного подсчета, во сколько обойдется ее малейшая ошибка. Кинула рюкзак на заднее сидение, одернула себя. Она водит машину Дианы и ничего. Но… это Самойлова. Черная, блестящая, рядом с которой отчетливо чувствуется невидимая грязь под ногтями и заусенец кое-где.       — Ты там скоро? — он на пассажирском кресле развалился, будто в шезлонге, нацепил на нос квадратные темные очки, и сердце Лизы пропустило удар. Симпатичный, зараза. — Не парься, у меня открытая страховка.       Салон, мягкость кожи, девушка любовно погладила руль ладонями. Она далеко не профессионал и не поклонник машин, относилась к ним как к удобству современного мира, и марок не знала, да и дорогую от ультра дорогой мало отличала, и не было нужды. Унитазы они тоже для удобства, но какая кому разница будет он обычный или золотой, предназначение одно.       А здесь, внутри, когда ты плывешь по дороге, и, кажется, каждый изгиб лепил мастер под твои руки…       — Хватит трогать тут все, — бурчит Самойлов. — Машина вскипит.       Он то уже вскипел.       Князева отдергивает руку от панели, чуть ерзает на месте, кинув на него веселый взгляд.       — Как тебе, что женщина за рулем твоей машины? — у нее, кажется, поднялось настроение, она будто и не спала всего четыре часа, уставшая, после работы, и с каждой улицей оно все выше. — Папа меня до последнего учить не хотел, он один из тех… знаешь, обезьяна там с гранатой. Это у него по молодости пошло, когда он маме дал на мотоцикле погонять, а она его в реке утопила. Мои родители в деревне жили тогда.       — Понимающий мужик, твой отец, — Князева на водительском кресле … да пристрелите его кто-нибудь! Сиди и смотри всю дорогу на ее улыбку.       — Но потом он сдался. Мама насела на него, что девушкам в современном мире никак без водительских прав. Мама умеет наседать. В этом собственно и причина, что… — скосила на него глаза, закусила щеку, — что я хорошо учусь… — за темными стеклами очков не прочитать ни одну эмоцию, и разговаривать с ним проще, будто с роботом. Неодушевленным. Или с мишкой, рыжеватым и с вьющейся шерстью. С игрушками она в детстве не спала, держала их напротив кровати и долго смотрела в глаза-пуговки перед сном, и, казалось, многое эти пуговицы понимают. — По-другому и не могло быть.       — Тебя что, пороли?       — Нет! Что ты, нет! — фыркнула и снова взглянула коротко. — Меня бить не надо и запугать можно, — улыбнулась, погружаясь в воспоминания. — Мама не злой тюремный надсмотрщик, но учиться хорошо я была обязана. С детства так. Бывало это тяжело, было и скучно, а потом вошло в привычку. Полезную привычку, надо сказать. Однажды я шла домой, в классе пятом, как сейчас помню. Зареванная вся, кругом тополя, помнишь тополя-то? Глубокая осень, я в шапке, в шарфе. Перед глазами так и прыгают два пушистых шарика на концах того розового шарфа, а под ногами листва пожухлая, целый пласт. Годами собирался, там копни, и уголь найдешь, наверное. Так вот, иду и резиновыми сапогами ковыряю эту листву, не иду — тащусь. Домой неохота — в портфеле тройка по диктанту. Я и сама не понимала, как оно вышло, но не суть… Я представила, как мама глянет — молча, щеки напрягутся… Реву, сморкаюсь в этот шарф… стыдно и жопа жим- жим. И клянусь самозабвенно, да чтоб своих детей я, да за тройки ругала, да никогда такого не будет, — рассмеялась тихо, перестроилась в другой ряд. Машина под ее руками такая же покорная, как и он в своем желании остаться слушателем. — Сейчас я понимаю, что не вредно и поругать разок другой, по попе там… шлепнуть, — и опять взглянула на него, и настолько игривый был этот взгляд, насколько заразна ее улыбка.       Макс, упираясь локтем в дверцу, почесал пальцами щетину на шее. Вытянул ее, поджал подбородок, чтоб ответная улыбка не выплеснулась наружу.       — Считаешь, я «недовоспитанный»?       — «Доброе утро» ты не сказал.       — И по попке меня надо шлепать?       — Разок другой не помешает.       Он кивнул.       И отвернулся к окну.       На улице солнце, но холодное, не греет. Скоро будет настоящая осень и да, он помнил те тополя. Они росли по обе стороны дороги от школы, и по лету пух этот гребаный забивался в носы и уши, в форточки лез, летал по коридорам. И вся школа делилась на тех, кто ходил по асфальту, и тех, кто шел наперерез, топча извилистые тропы меж стволов деревьев.       Он вот по асфальту.       Князева нет. И зимой он ей за пазуху снежки кидал вслед, а она пряталась за тополями.       — Их не спилили еще?       — Нет.       На парковке института народу не было. Хоть можно было отдать должное Князевой, проснулись они рано, но он ей не дал ни единого шанса доказать, что оказаться на учебе к первой паре — есть какой-то смысл. Потому прибыли они к ее завершению, а может и к перемене, но народ уже не хотел показывать носа на улицы. Кое-кто шел в куртках, ветровках. Уборщик, расчесывающий пластмассовой щеткой плитку у входа, был в теплой жилетке, а вот Князева — нет.       Самойлов хмуро оглядел ее одежду, но все же отвернулся. Не свою куртку же ей протягивать, посмотрит, как на умалишенного. На ней все еще надета его футболка, режет белой полосой нижние границы карманов джинс. Этого достаточно.       Но у него волосы на затылке встали дыбом, когда холодные пальцы, коснулись его, отдавая ключи. За спинами мигнула сигнализация, а она:       — Чего ты так смотришь?       — У тебя руки холодные.       Этот факт ей до одного места, потому как закинула рюкзак на плечо и направилась к парадному входу.       — Они всегда у меня такие.       Всегда, так всегда. Не его проблема. И щеки красные, покусанные морозом, хотя прошли метров пятьдесят.       Вот ступеньки, и все отчетливей слышен шершавый звук метлы, который множится под крышей, посаженной на колонны над входом. Слышен каждый скребок и покашливание уборщика в кулак. Противный скрежет петель высоких дубовых дверей — кто-то вышел из помещения — эти петли при царях служили, но теперь проржавели и раскрывались с трудом. Князевой придется приложить усилия, чтобы скрыться из виду. И от него. Хорошо бы…       — Слушай, — Князева вздрогнула, когда он подтянул ее подмышку. Он же это из-за холода, осень скоро. Но она притихла, приостановилась даже. И он вместе с ней. Подняла к нему лицо и вот оно… согревай дыханием — не хочу. — У подруги твоей, когда следующий перепихон?       Резко отвернулась, уставившись перед собой, куда-то в его свитер, а потом и вовсе на уборщика. Самойлов досадно скривился над ее макушкой. Не так разговоры начинают.       — Я хотел сказать… — перед глазами мелькнула знакомая картинка. Серое пальто ниже колен. До боли знакомое, и сердце начинает молотить у самого горла. Пальтишко это (или точная копия такого) носилось и осенью и весной застегнутым или нараспашку. И при каждом шаге уголки полов подбивались ногами, и показывалась яркая золото-шоколадная подкладка. — А ну-ка вали отсюда…       Взгляд Князевой опять взметнулось вверх, на него. Но Макс как загипнотизированный следил за приближением отца. Еще один человек с ним, держится за левым плечом, и Макс его видел пару раз, может один из офисных верзил и следы кулаков этого типа еще долго хранила его кожа, или кто-то работающий на территории дома, но лицо это было неподвижным и абсолютно бесстрастным.       Девчонка в его руках хотела обернуться, дуреха, но он не дал. Крепко сжал плечо, что она поморщилась, и прорычал ей в лицо.       — Я тебе сказал — вали на пару, заколебала тереться тут, — и подтолкнул к дверям большим и тяжелым, которые надежно спрячут ее от посторонних глаз. Она всего лишь девка, отец знает, таких у него несколько, и лучше бы Князевой оставаться образом. Без лица и имени.       У него же, падла, чуйка. Александр Самойлов такие вещи за версту унюхивал, где чьи слабости, чем можно манипулировать. Он в девяностые конкурентов с семьями, как орехи щелкал. Детей выгоняли из школ, неуместных родителей — с работ, ломались частные малые предприятия, люди оставались на улицах или… только, стоя перед возможностью оказаться ни с чем, шли на уступки. И не дай Бог он решит… вот только подумает… У Макса нет никого, кроме матери, за кого он ляжет под рельсы. И той хватает.       — Батюшки! Какие люди! — громкий возглас эхом прозвенел под крышей, отчего дворник оторвал свое внимание от метлы и едва успел убраться с дороги шедших на него людей в однотонных отшлифованных одеждах. — Ректор-то в курсе, что вы его осчастливить собрались своим прибытием? — Макс засунул руки в карманы и, переминаясь с пятки на носок, восторженно сжал плечи. — От радости обоссытся, наверное!       — Закрой свой поганый рот, — Самойлов-старший прошипел с расстояния в несколько шагов. Морщины, оттененные утренним солнцем, искривили лицо на скулах и лбу. В делах с ректором начался небольшой разлад, около месяца назад. По крайней мере, Максу удалось об этом узнать примерно в это время. Четко отработанная система дала трещину и по какой-то причине институтские деньги, шедшие за границу людям, отвечающим за доставку машин, по ту ее сторону, поступали не в полном объеме. Либо ректор хотел отойти от дел, либо решил, что хватит брать риски только на себя, но его улыбающаяся физиономия, по которой можно было предугадать появление Самойлова-старшего, уже не оббивала институтские пороги. — Ты где опять шлялся? — верзила остановился ровно на том же расстоянии от хозяина, на котором шел. Отец пробежался по нему взглядом, посмотрел на часы и скривился.       — Искал причины, как можно, дольше не появляться дома, — парень щелкнул пальцем, веселая улыбка, веселый тон, а сердце отсчитает секунды, которые понадобятся Князевой затеряться в бесчисленных коридорах здания. — Было весело, кстати.       — С этой?       — С этой, — ответил сын на кивок головы. — И еще со многими. У одной причины были такие… знаешь, основания, веские, — руки поднял, жестами дорисовав воображаемую грудь. — С татушками вот здесь, ты попробуй, в ваше время татушек не было. А другая, рыжая причина, та вообще, наверное, еду может, не пережёвывая, глотать. Понимаешь? Глотать… Вот возьми эклер с белыми сливками и в глотку протолкни, так и не подавится вовсе.       — Хватит, — сухая рука у его лица и отец прикрывает глаза на мгновение. Потом дает знак своему, верзила идет и открывает дверь. Максу приходится выдержать доскональный взгляд, а потом тяжелый вздох, который говорит о том, что разговор окончен. — Поговорим дома.       Уходит.       Парень поворачивается спиной к зданию и с силой умывает лицо ладонью.       Отличное начало отличного дня.