Бесит

      Она говорила себе, что расстраиваться — полнейшая чушь. Смотрела вперед, перед собой, ровно на соединение верхней рамы доски и лысины учителя у тумбы и говорила: «чушь!». Полнейший бред. О, Самойлов может хоть тысячу раз ею пренебречь, поцеловать, закинуть руки на плечи и отмахнуться словно от мухи жужжащей под ухом. Ей и дело не будет. Раньше не было. И сейчас не будет! Таких историй… Ха… Одна из его извращенных шуточек над ней. Ему сейчас весело… Лиза поджала губы в удовлетворенной злобе… Просто живот надорвешь от ее глупости и доверчивости. От необъяснимой тяги стереть с его лица выражение отчаяния… На секунду. Вот на секунду вдруг представилось, что ему это безмерно надо. Она там, под ним, окутанная его запахом, готовая отдавать все, лишь бы ему только надо было.       Преподаватель говорил размеренно, иногда отрывал голову от конспектов и вносил пояснения, осматривая обращенные к нему лица. И Лиза смотрела прямо, вот на эту залысину, которая заканчивалась вровень с доской. И с каждым предложением его, дышать становилось все трудней. Носом уже не продохнуть, будто затрамбовали ватой, как однажды на сдаче нормативов по бегу, когда кровь на жаре хлынула носом. Вот так же сидела, глубоко дышала ртом. И все не надышаться было. Хотелось сглотнуть, как сейчас и сморгнуть влагу. Это же надо, глядя в серые бездонные глаза, в которые не насмотреться было накануне, и почувствовать, как сердце обмерло.       «Вали» — он сказал.       Лиза запрокинула голову и тяжело сглотнула.       «Вали».       Потолочная плитка с принтом в виде четко-очерченного ромбика расплылась перед глазами. Это ж надо.       Вечером, лежа в коконе махрового пледа, она решила, что просто давно не ревела. Женщинам же нужно иной раз… Чтоб завертелось в груди отчаянье змеиным телом, и можно было смахнуть слезу одну -другую. Потому то они с Дианой устраивали подобные вечера. На родном балконе, среди мягких подушек. Армани все пытался утянуть провод зарядного устройства и о того компьютер частенько съезжал с колен. Диана ругала его, поправляла обратно, взбивала заново подушечки, устраивалась поудобнее, и вздыхала по Кларку Гейблу. И Лиза вместе с ней. Да весь мир вздыхал, смотря «Унесенные ветром». Разве только шарпей… обиженный, ковылял под бок хозяйкам, заслонял экран, топчась и кружа на месте, прежде чем усесться и зарыться носом под чью-нибудь ласковую руку. И в отличии от остального мира, терпения ему хватало не более чем, на четверть часа.       Но выученный до скрипоты фильм был поставлен на паузу не из-за него.       — В смысле ночевала в отеле? — Диана протягивала очередную чашку чая и смотрела, хмурясь, словно пытаясь решить сложную задачу.       Лиза круговым движением руки сбросила с плеча плед, зажав его край подмышкой.       — За меня заплатили, не переживай, — приняла протянутую кружку.       Нет, она не знала, как поживает Валя и что у нее нового. Не забегала утром, потому что перекусила в кафе, но видя непонимание в глазах подруги, повернула голову и приподняла подбородок.       Диана со своего места чуть наклонилась вперед и едва не раскрыла рот от удивления:       — Ах, ты мелкая тихоня! — шутливо боднула ее в плечо, улыбаясь. — Да только посмотрите на нее! Не успела выйти за порог, как налетели коршуны. Звегинцову перепало — таки…       — Вообще-то это не он. — от изумления на лице Дианы, ответная улыбка сама расплылась на лице. Лиза качнулась от еще одного толчка.       — Это тот парень, да? Отдала сипмотяшке грамоту? — Лапина радостно захлопала в ладошки и тут же понизила голос до доверительного шепота. — Надеюсь, он ее отработал?       — Диана…       — Подобрал отмычку для замочка? — приподняла брови.       — Да ничего не было, — и Лиза, посмеиваясь, едва убрала руку от очередного щипка.       Ничего из того, что можно было воспринять всерьез.       Она «по опытности» — говорила себе.       Из-за неискушенности в подобных делах ловила себя на том, что высматривала высокую темноволосую фигуру в толпе.       … он ведь не воспринял…       И видела его разного: хмурого, отстраненного, улыбающегося. Он закидывал эти самые руки, чтобы были на ней, на другие плечи, что-то говорил, строил жалобную моську девушке, у которой и сомнения не оставалось в его полном, безоговорочном внимании, сосредоточенном на ней. Та очаровательно улыбалась в ответ, шутливо отворачивала его лицо. Смеялась. Как и окружающая их компания…       Лиза ничего не хотела иметь общего с наивностью и незрелостью. Потому утыкалась взглядом в учебники или в лица своих знакомых и друзей. Она тоже могла поддерживать оживленные беседы, и не беда, что приходилось переждать, когда отпустит сдавленное горло. Всего мгновение, не более. Если бы только не привычка задумчиво поглаживать пальцем пожелтевший след.       Вот так, на паре, с локтем на столе, бегая глазами по строчкам, покрутит ручку в руке. Взглянет на лектора, опять на конспекты. Наклонит голову к плечу и придет в себя, уже когда синий колпачок легонько царапает кожу шеи.       Только в такие моменты позволяла себе злиться. Отдергивала руку, сжимала зубы.       В остальные — нет. Если только позволит себе, чем же она будет отличаться от тех, кого жалела? Вон той, что когда-то обнимала Самойлова на капоте Дианиной машины, и Лиза закатывала глаза, и ждала, когда уйдут. Чем она отличается от этой, смотрящей издалека грустным взглядом, девушки.       Ничем.       К собственному парализующему страху поняла, что ничем.       И не дождь. И не туман. Морось. Промозглая погода, и миллионы мелких капель, словно зависли в воздухе. Лиза шла, и они разбивались о куртку, разлетаясь в стороны, оседали на волосах.       Впервые за долгое время Самойлов оказался близок, на расстоянии с которого можно разобрать цвет его глаз. Она почти задохнулась. Схватила от неожиданности слишком много сырого воздуха и едва не разразилась кашлем.       Среди лабиринтных ходов парковки, ему ничего другого не оставалось, как приостановиться в метре от нее, засунув руки в карманы по самые кисти. Прячась от холода, прижимал локти близко к телу, и щурился, пытаясь разглядеть дорогу за постоянно попадающими каплями на лицо.       Она замерла. Не смогла сделать ни шага, ни вздоха, даже поднять лицо от потемневшего асфальта и пары серых ботинок.       Вот сейчас.       Он никогда не упускал шанса ее задеть.       Такого откровенного, услужливо подсунутого ему под нос шанса.       Резкой едкой шуточкой вспомнит о ее существовании, разобьет зародившуюся и разжившуюся в сознании уверенность, будто они и не были знакомы никогда.       На лице почувствовала покалывание: от брови, на щеке, губах. Понадеялась, что это его взгляд скользит по ней, и он обязательно зацепиться за какую мелочь. Прибитые дождем волосы, распахнутую куртку.       Обязательно.       — Привет… — прошептали ее губы, когда услышала шаги уже позади себя.       Лиза прикрыла глаза, выдохнула. Качнуло в сторону и пришлось пальцами коснуться стекла стоящей рядом машины.       Влетела в квартиру на всех парах. Не обращая внимания на поднятые недоуменное лицо и мохнатую мордаху, рванула в свою комнату, оставаясь равнодушной, где в конечном итоге окажется ветровка: на вешалке или соскользнет на пол, оставив печать мокрого следа.       Уединившись в комнате, свалила сумку у стола, стянула вязаный свитер, неприятно влажный от, зарядившего на весь день дождя. Рукава растягивались, горловина цеплялась, раздражая колючими ворсинками подбородок, щеки. Лиза не удержавшись, возмущенно фыркнула прямо в растянутые, сминающие губы петли.       Это ж надо.       Мимо прошел.       Вышколил больной от усталой раздражительности мозг, как собаку, пускающую слюни при включенной лампе. Что нужно сжаться, навострить внимание, ибо Самойлов обязательно кольнет, глянет, сотрет в порошок приподнятое настроение, оказавшись в радиусе пяти метров.       Тренировал в ней рефлекс с девятого класса.       И прошел мимо.       А она, как шавка с полной пастью слюней, которой обещали кинуть кусок, чтоб не голодала, ослепили светом и оставили одну.       — Можно? — Диана робко постучала, заглядывая в приоткрытую дверь.       Князева подмяв под живот подушку, не отрывала взгляда от косых размывающихся линий на окне. Скребла ногтем по наволочке и звук выходил до того раздражительным, что сводило зубы.       — Диан, как ты думаешь… — благо подруга не была высокого мнения о мужчинах. Лизе так и не удалось выяснить виной ли горький опыт или внимательное наблюдение за окружающими, но она всегда утверждала, что мужчины нужны не на йоту больше, чем женщины им.       «У меня есть квартира, работа, машина, возможно, будет бизнес. А захочу родить, всего делов, что найти биологический материал на пару ночей.»       Но глядя иной раз, как мама любовно пригладит лацкан пиджака отцу перед работой, а тот без слов, заученным движением, расстегнет ей ремень безопасности в машине, потому как уже лет двадцать знает, что она не наловчилась делать это с первого раза, Лиза всем сердцем желала никогда не согласится с Дианой окончательно.       Перевела грустный взгляд на сидевшую рядом подругу. Качнулась и устроила голову ей на коленях. На душе стало полегче.       — Если парень тебя поцеловал, то можно подумать, что ты для него привлекательна? — рука, принявшаяся гладить ей волосы, замерла на мгновение и снова продолжила расчесывать сбившиеся, мокрые пряди.       — Скорее всего.       — А если оттолкнул, сказал «заколебала тереться рядом», то значит ты для него пустое место?       Это же простая истина, Лиза. Как дважды два сложить. И неужели тому надо мнение со стороны, чтобы разлепить веки и показать обнаженную острую правду. Диана потянула ее наверх, посмотрела прямым твердым взглядом, пытаясь пробить словами пелену и утрамбовать в голове как следует:       — Это значит, что нужно поблагодарить судьбу за опыт, развернуться и забыть, как страшный сон.       Лиза согласно закивала головой, отводя глаза. Но куда только деть бьющуюся наружу злость? Распирающую злость, которой тесно в узком, сжатом ребрами теле. От нее чешется каждая клеточка, противно липнет свитер, донимает лоснящимися прикосновением домашняя майка. Лиза принимает за правду каждое слово, каждую букву в отдельности и спрашивает:       — Что ты знаешь о местных гонках?       Обветшалый пустырь за обвалившемся холмом, который когда-то скребли здоровенными металлическими ковшами, выворачивая наружу пласты песка и глины. Бросили, как есть — изуродованную, обнаженную породу, теперь подвергнутую безжалостно бьющим ливням и стойкому морозу. Недалеко сохранился хорошего качества асфальт, возле заброшенного аэродрома для мелких кукурузников, распыляющих удобрения над полями близлежащих сельских поселков. В блеклом лунном свете вид был устрашающий.       И при виде расхлябанной, громкой толпы, живущей своей жизнью, людей, нарушающей незыблемый покой сонной, покрытой забытием местности, стало страшновато. Лиза вцепилась мертвой хваткой в небольшую, держащую объем сумочку через плечо — единственный источник отступления (ключи, деньги, телефон) и обвела взглядом прибывших и подъезжающих, разрастающихся мыльным пузырем в кружке фар и искусственного освещения.       Кто, запрокинув головы, громко гоготал в ночное небо, кто пил из пластмассовых полусмятых рукой стаканчиков, опустошал их и подставлял под новую порцию пива. Были те, кому таких порций, по скромному мнению Лизы, было уже достаточно, они сминали стаканы в кулак, бросали их тут же на землю. Краснощекие, круглолицые, с заплывшими глазами, щеголяли в одной майке, или распахнутой, перекошенной рубашке несмотря на ощутимый осенний холод, говорили громко, но оставались безразличны основной массе. Девушки жались к своим парням, кое-кто делил куртку на двоих, молодые люди обнимали спутниц со спины, крепко кутая их тела.       Диана глянула на нее через плечо, что красноречивей слов говорило «я предупреждала». Держалась ближе к своему знакомому, который и привез их сюда.       Лиза не нашла ничего лучше, чем храбро поднять вверх большие пальцы.       — И какова развлекательная программа на сегодня? — Диана покачивала стаканчик в тонких пальцах. Уровень намешанного с соком алкоголя колебался, как монетка бьющаяся о стол, которая вот-вот остановиться. — Что здесь принято делать?       Их водитель, которого звали Денис, поднял макушку и кивнул подбородком в сторону высокого сбитого парня с рупором подмышкой. Он стоял возле стремянки, небрежно записывая что-то в блокнот размашистым почерком.       Фамилии — догадалась Лиза. Страницы быстро кончались, скрюченные, закругленные. Блокнот терялся в большой ладони, и вряд ли его хватало, на всех желающих.       — Там принимают ставки, — Денис допил пиво, которого оставалось в стакане больше, чем на один глоток, отчего вмиг спались, набранные жидкостью щеки. — Всё сваливают туда.       Макс не мог объяснить тянущего, вяжущего чувства в желудке. Вроде все как всегда, приятная глазу картина. Правда, Кирилл немного поддатый, звонко смеялся и звонко говорил, на подругу наваливался всем телом и та, вроде тоже посмеивалась, но нет-нет да поджимала губы, тот ей то ли волосы прижимал, то ли был слишком тяжел для ее плеча. Кирилл такой бывал не часто, и поутру иной раз до смешного стыдился, и очень просил его, Макса, охладить маленько ему пыл. Самойлов подобными вещами не занимался. Но не сказать, что не пытался пару раз. Его послали вербально нахрен два абсолютно пьяных остекленевших глаза, потому как Кирилл полностью сформировать тезис, зачем нужно от него отвалить, не сумел. Ладно. С него на сегодня экспресс доставка до дома, и Макс еще припомнит другу за это. Но не это вынуждало иной раз обвести хмурым взглядом толпу.       — Похер, — пробубнил сам себе. Оттолкнулся от дверцы машины, на которую опирался, направился к Заку. Клубок стягивающихся со всех сторон нитей, закручивался все туже, наполнял все сильнее чувством чистейшей раздражительности.       Не помогала скривленная губа и нервное передергивание плечом…       …Зак на секунду оторвался от записей, пожал ему руку и пнул носком, стоящий в ногах, картонный ящик: «Делайте, мол, ваши ставки, господа» …       Не помогало даже знание, что совсем скоро пальцы сожмут ободок руля и не будет существовать никого в этом мире, кроме него, машины и…       — Здравствуйте.       Самойлов остолбенел.       Зак вскинул голову, и недоуменно сведя брови, чуть подался корпусом назад, чтобы рассмотреть за спиной Макса того, кто приветствовал его подобным образом в подобном месте.       — Тебе чего, красотка? — здоровенному детине иностранного происхождения и невдомек отчего лязгнули зубы у Самойлова и почему тот круто развернулся на пятках.       — Можно… — Князева, словно протискиваясь в узком коридоре, перебирала ногами, выходя из нависшей над ней зловещей тени. — Можно… мне сделать ставку?       Бенедикт осмотрел ее с головы до пят и обратно. Ухмыльнулся грубовато высеченными губами, поддав подбородком.       — А как же. Минимальная от четырех тысяч. На что будешь ставить?       Господи ты боже мой, это же больше половины ее зарплаты.       — Ты что здесь делаешь, Князева? — прорычал Макс ей в щёку.       — Если он участвует, — она ткнула дрожащим пальцем влево от себя. — То ставлю шесть на его проигрыш.       Зак перевел взгляд с нее на Самойлова, подняв брови и кивнув макушкой:       — Твоя краля, что ль?       Нет ничего проще, чем протянуть руки и задушить пульсирующую жилку на тонкой шее. Вокруг такая суматоха. Среди пьяного крика и не заметит никто, как лишат жизни одну надоедливую выскочку. Ведь не заметили, как он протащил ее за локоть почти через все поле, через оголтелые голоса и бурлящие моторы. Пусть сейчас ему на голову грохнется нависающая верхушка обгрызанного холма, если действительно не чувствуется ни малейшего сопротивления в спешащих за ним мелких шажках. Крепко держа за руку, рывком вытащил из-за себя Князеву и поставил перед собой.       — Ты, мать твою, совсем…- крепко сжал кулак перед губами, умертвляя собирающиеся слететь слова. Сухо сглотнул.       Дайте минутку.       На его безопасный гнилой мирок только что покусились. Бесцеремонно, исподтишка. И просто подахуеть можно, что в бесполезном мозгу вязкий кисель вместо четких фраз, которые бы вынудили Князеву пасть на сырую землю и забиться в конвульсиях. Но серая мышь в черном, коротком тряпье, где из-под подола можно всем разглядеть трясущиеся коленки, вздернула подбородок, с усилием вывернувшись из его крепкой хватки и нарочито по-деловому сложила руки на груди.       — Неужели, соизволили поговорить?       Как-то не складывалась картинка. Он навострил зрение, мотнул головой, чтобы быть уверенным, что верно распознал ухом нотки злости в ее голосе. Черное под горло вязаное платье облегало фигуру и повторяло контуры красной и белой полосой от подмышек, по шву, и до колен. На ногах еле виднелась кожа сквозь просвет черных колгот и либо он отвлекся на изображение, либо чего-то не до конца понял.       — Ты о чем?       Девчонка выделывалась. Смахнула с плеча волосы наигранным, искусственным жестом, переменилась с ноги на ногу. Посмотрела на отдыхающих людей за ним, открыла было рот, но нет… просто выдох… и вот снова:       — Я хотела всего лишь сделать ставку, и ты решил, что это стоит того, чтобы утащить меня в темноту, устроить… что? Допрос? Хотя до этого меня и вовсе не … — перевела дыхание, — не замечал.       — А должен был?       Она моргнула и отшатнулась лицом. И вместе с тем в его груди одна длинная пауза между сокращениями. Отвернула голову. Нет, погодите ка…       — А я должен был?! — напористо повторил, повышая голос.       Внесите ясности в его болтушку мозгов. Разве что-то значат их лобзания в том номере? Разве вытолкнуть, выжечь Князеву из сознания не хорошая идея? Отец, возникший из ниоткуда, не яснее ясного говорит, что лучше оставить все как есть. И даже не начинать, Макс. Не. Начинать.       Она будет жить среди белых воздушных облаков, на них же будет спать со своим принцем. Обязательно в миссионерской позе, чтобы лицом к лицу и бесконечно целоваться, а Макс свалит через год, куда подальше, распадется на атомы в сладком чувстве свободы, мать заберет, если не сопьется в конец. Будет гулять, пить, и работать. А накроет ностальгия, так снимет номерок и найдет зеленоглазку, хорошо в мире много и первого и второго. Дождется, когда попустит. Всегда попускает… Разве это не есть правильно?       Князева уронила скрещенные руки вдоль тела и молчала. И клубок у него в желудке трещал от лопающихся, натянутых отовсюду нитей.       — Нет, ты мне ничего не должен. — тихо проговорила, а он кивнул. Верно, все верно. — Не должен оставлять на ночь, не должен целовать, не должен обращать внимания…       — Самойлов, на старт!       — Не должен хватать и уводить, куда тебе вздумается, — уперлась ладонями ему в грудь и с силой толкнула. — Не должен приказывать, что мне делать, — еще раз, а он отступал. — Не имеешь на это никакого права!       Она хлопала его своими ладонями по куртке и терялась вся сила в плотной ткани верхних одежд.       — Самойлов! — крикнул Зак в рупор.       — Да иду, блять!       Ее волосы упали со спины наперед по обе стороны лица, практически закрывая от его взгляда полные гнева глаза.       И вот куда ее деть?       Крепко сжал эту саму ладонь и направился к машине. Не видел, но чувствовал, как она плетется следом, понурив голову. И улыбающаяся морда Топилина ничего хорошего не предвещает. Оставив девчонку под охраной Кирилла, строго сказал «присмотри» и хлопнул дверцей, когда услышал едкий смешок:       — Новую задницу себе завел? — Топилин цокнул языком, и от одного этого башка готова была взорваться и разлететься новогодним фейерверком. — У Ирки лучше была.       — Закрой рот.       Лизу взяло в оборот хмельное тело. Швырнули как кость в стаю псов и если выбирать между заинтересованными взглядами остальных, и улыбающимся другом Самойлова, она выбирает второе. Хоть он был пьян, но пьян умилительно по-доброму.       — О, наша принцесса, — весело и добродушно приветствовал он.       Представился Кириллом, и сказал не дуться на «этого засранца».       Ее руки все еще продолжала бить мелкая дрожь.