Бесит

      До чего же въедлив запах.       Острая. Особенная. Взвешанная в воздухе смесь.       Пот. И старость. Тухлость. Резкий раствор. Дуновение ветерка из единственно приоткрытого окна в самом конце длинного коридора. И отопление включенное, делая его совершенно спертым. Батареи закрыты решетчатым полукартонным листом, не добраться, не перекрыть. Испарина появляется на лбу уже через четверть часа.       Мать спит. Накачена противосудороными препаратами. Медсестра, на которой из одежды полупрозрачный белый костюм, такой что можно разглядеть лямку лифчика на спине, исправно крутила-вертела синее колесико на прозрачной трубке капельницы. Поправляла простынь, надевала на палец прищепку и на экране беззвучно прыгала линия пульса.       Что это за цифры через дробь, проценты кислорода, Макс в душе не имел никакого понятия. Лампочка на самом низу маленька, зеленая и, наверное это значит, что все хорошо. Только эта лампочка и удерживает Макса неподвижным в кресле у стены.       Палата одноместная, просторная, выкрашена в блевотный не то зеленый, не то голубой цвет. Александр Самойлов рзместил... скажем все ему спасибо... Таких в этом крыле отделения три. Одна пуста, во второй мать, а третью занимает мужик в полосатом длинном халате. И мужик этот, в отличие от многих, выходил в коридор на своих двоих, скручивал газетку или журнальчик( всегда разный, читает резво) и шеркал тапочками без задников на улицу через черный ход. У забора стояла баночка железная, вся в пепле. Курить на территории, разумеется, нельзя. Но так хоть не мусорят.       Макс видел его пару раз за день. А к вечеру на третий раз, мужик жмуря глаз от дыма, заумчиво пялился, пока не ткнул газетным рулоном в его сторону.       - Чего делаешь тут? Молодой же еще.       Что он здесь делает?       Марта позвонила вся в слезах и земля крутившаяся вокруг солнца сотни миллиардов лет до и сотни миллиардов после, остановилась. На секунду. Все застыло. А потом полетело к ебеням со скоростью сорвавшегося с рельс поезда.       Он не помнит, как приехал, какое недовольной пухлое лицо открыло железную дверь приемного покоя. И врач, уже махает рукой, ему надоело повторять одно и тоже, скрывается за дверью, где видны каталка и чьи-то ноги, а Марта не в состоянии сказать. Слезы текут по щекам и открывается немой рот. Хоть тряси ее за плечи, хоть не тряси.       - Мать у меня тут.       - Инсульт? - прицокнул он языком. - У меня тоже. Потянулся с утреца за пачкой, а она раз... и на полу. И сигареты все на полу. Я вроде наклонился поднять, а их не собрать, представляешь. Вижу, вот они, и рукой тянусь, а не могу... пальцы только в ковер упираются и все тут. Жинка перепугалась добре, - замолчал, сжимая кисть. - Сейчас ничего вроде, отошло. Но кружку полную в руке не удержать.       Макс лишь головой мотнул.       Не инсульт.       Он что-то пытался тем вечером узнать, врач только повторял и повторял, чтобы он вышел и дверь закрыл, а то полиция приедет. Потом его за плечо постучали, подвинся к стеночке, мол. Паренек молодой, в синей жилетке и красным крестом на нагрудном кармане, везёт дедка на сидячей каталке.       Такого же синего.       "Семьдесят восемь лет, отек легких"       "Вы где их находите только. Подожди, занято."       Врач взъерошен, халат расстегнут и колпак на столе забыт. Стоя строчит быстро на листочке запись, гаркает забегавшей девчонке со шприцом в руке полным крови.       "Галя! Снимки этой женщины!"       "КаТэ еще греют, Сан Саныч"       " Сахар какой?"       " Секунду, Сан Саныч"       " Галя! Я тебе сейчас эту секунду...       " Шесть и восемь, Сан Саныч"       Он кивает, снова размашисто пишет, наклонившись близко к бумаге, вытягивает лицо, чтобы разглядеть надпись поверх очков, насаженных низко на нос, и это последнее что видит Макс.       " Я вам сказал выйти, молодой человек."       Его оттесняют, закрывают дверь. И остается только дрожащая, обхватившая себя руками Марта. Приобнял ее, она уткнулась в грудь, долго икая и вздрагивая в его пальто.       А потом появился отец.       Марта призналась, что сообщила. Выглядила при этом до того затравленно, словно думала Макс ее ударит. Но нет, мысли крутились разные в голове, но оторвать глаз от отца он не мог. И пошевелить онемевшими руками не мог. Вцепился взглядом в бесстрасное сосредоточенное лицо, забыв как дышать.       - Ну ладно, - мужик откашлялся в кулак и неуклюже побрел к больнице. А Макс только и пришел в себя, когда почувствовал жжение между пальцев. Непонимающе уставился на пепел в форме полуобвалившейся сигареты и, тряхнув головой, расплющил его о банку.       Палаты три.       В которых можно находится родственникам. В которую не подселят даже вот этих, лежащих на койках в коридорах. Александр Самойлов... низкий поклон.       Местное вип-ложе. Макс усмехнулся, обводя взглядом комнату. Подсолнухи в вазе и телек на стене. И нахрен бы он нужен человеку валявшемуся безвольной куклой. Матери совсем не видно. Если бы не волосы сбившиеся колтуном над головой, и не заметить проступающего силуэта под простыней с печатью "неврологическое отделение" в самом углу.       Отвернулся, подошел к окну. Грузно навалился на руки, устало опустив голову.       Нет ничего удивительного.       Ебануло. Оглушило.       Но не удивительно. К такому, скорее всего, приходят многие. Врач говорил, что-то про сосуды шеи, их критическую ишемию. Не инсульт, но рядом. И будет ли толк от лечения покажет только время. А потом Макс впервые увидел что такое судороги.       Фиксированный взгляд куда-то в правый верхний угол потолка. Человека, словно на кнопку нажали - выключили. И нет ничего за тем взглядом. В глубине никакого осмысления, пустота. А после все тело натягивается тетивой, выгибается шея, набухают вены. И начинает колотить. Подергиваются мелкие мышце на лице, бегают глаза под веками. И Галя, откуда не возьмись со шприцом в руке...       - Жалкое зрелище, - Самойлов-старший замер у порога, уперся взглядом в неразборчивый комок на койке. Уставший, брови с проседью опущены низко, сведены на переносице до глубокой морщины, рассекающей лоб. Заявился поздно - на улице непроглядная темень - прошелся по палате, присел в кресло, широко разведя локти и сложив ладони на колене. - И это лучшее что у них есть?       Макс прислонился к подоконнику спиной, стиснув пальцами закругленный край.       - Не все ли равно? - голос разбитый, истощенный. Он дремал может пару часов за двое суток, в этом самом кресле, в ломаной позе, отчего заныла шея и ребра. И тошнило уже от курева на голодный желудок.       Отца тут быть не должно. Будут насмешки? Нравоучение? Гнев? В любое другое время он бы с этим справился. Проглатил, переварил, выплюнул комком прямо в это лицо, обводящее комнату разочарованным взглядом. Но сейчас никаких херовых сил. И все же...       Думалось дурной, слабо бьющей крыльями, мыслью, что важно оказаться рядом, когда мать откроет глаза. Перепугается, увидев незнакомую обстановку. Она у него легко впадала в истерики. Лучше на виду. И может задышит часто, волнительно, в панике задергает руками, пронизанными трубками и катетерами, но успокоится. Он найдет ее ладонь, и скажет, что все хорошо. Они в больнице. А в больнице люди поправляются. По большей части.       - Она встанет на ноги, - лаконично собщили с кресла. - Я разговаривал с врачом.       Вряд ли хоть кто-то из них надеется на это.       Макс тоже перевел взгляд на постель. Практически пустую. Там лежало лишь то малое, что хоть как-то сводило сына с отцом вместе. На одну территорию. Под одну крышу.       Ее кроткий нрав - очень давно, когда еще пацаном костлявым был. Слезами и постоянным нитьем весь подрастковый период. И сейчас, валяясь без сознания, удалось таки...       - Как же быстро она докатилась до такого состояния, - Александр Самойлов не смеялся, не радовался, даже не растянул самодовольной улыбку. Он рукой лоб растирал и кожа каталась валиком туда-сюда впереди кончиков пальцев.       - Жизнь с тобой довела ее до бутылки, - Макс заметил, как отец все же усмехнулся, глаз не видно, они закрыли ладонью, но вряд ли там отразилось напускное веселье. - Наш дом всегда был местом, из которого хотелось сбежать. Тебе... мне. Каждый делал это по-своему. И она хотела. Да только не могла. Все строила воздушные замки, представляла нас вместе... не знаю... на пикнике, в одинаковых свитерах и зализаной прической, или что там обычно делают семьи? И год от года убеждалась, насколько пусты надежды. А алькоголь хорошая вещь дабы избежать реальности.        - Слова обиженного щенка, - Самойлов-старший встал, поправил пиджак, прошелся до кровати и остановился, засунув руки в карманы. Вздохнул глубоко, даже Макс почувсвовал еще большую усталость, хотя отвернулся к окну, и ему из обстановки видна только размытая фигура в отражении стекла у самой жердочки кровати. Отец не шевелился.       И молчал.       Довольно долго, чтобы Максу мелко вздрогнуть, когда он вновь заговорил:       - Ты деда с бабкой вспомни. Хорошо им жилось? Я вот прекрасно знаю, как пятки мерзнут, когда печка к утру перегорает. Как дед твой ноги переломал, с пригорка заледеневшего кубарем слетев, и нам с матерью приходилось месяцами воду в флаге катать из единственной в округе колонки. И в снег и в метель. И по гололеду, на холм закатывать, на котором наш деревянный домишко с перекособоченым крыльцом стоял. Долго бы она- кивнул на кровать, - там прожила? Твоя мать всю жизнь только и могла, что фантазировать. О собственном дорогом доме и красивой одежде. Что из того захолустья уедет и повидает мир. Семья будет какую на обложке журнала видела. А кто по-твоему горбатился, чтобы его белоручка-жена и сын-раздолбай вот здесь вот сидели? - саданул себе лапищей по шее пару раз. - Да что б им там жирненько жилось.       - Не это нужно...       - Рассказывать он мне будет, что ему нужно! - сорвался на звучный рык. - Как легко языком трепать, когда срака в тепле и на новенькой тачке разъезжает.       - Ты видел, что она слабая, - Макс доказывал потемневшей улице за окном, руки в кулаки сжал и с силой давил костяшками на подоконник. - Всегда была. Не нужно быть большого ума, чтобы знать, насколько она... тебя... любила. Она ползать за тобой была готова. А ты ломал. Зачем жену новую привел, перед глазами маячил...       - Думаешь, я ей нужен был? - тихо проговорил отец. - Думаешь, ты ей нужен? Ей кроме бутылок, нахер ничего не нужно. Сына с потрохами продаст, лишь бы только денег давали, чтобы эти бутылки купить...       - Что ты несёшь?       - Всплокнет в трубку, и тот прискачет домой. Пожалуется, что ее побили и защитник приплетется с опущенной головой, куда скажут, - Александр Самойлов подходил и воздух раступался перед ним, чем ближе, тем больше Максу нечем было дышать. - Говорила, что я приказывал. Удивительно, насколько она была изворотлива в своих рассказах. Даже я бы иной раз поверил. Куда уж приласканному титькой сынку распознать ложь.       - Врешь, - прошипел Макс. Развернулся, чтобы упереться взглядом в колючие блеклые глаза. Раздулись ноздри, заострились черты лица. - Врешь ты все.       Мать не может...Она слабая и болеет. Ей необходима его рука, чтобы успокоиться.       - Сидела на своём диванчике, куталась в шали и рассказывала, как девчонку приводил знакомить, прежде чем завалиться и захрипеть...       Макс ухватил скользящие в руках лацканы и потянул. Не чувчтвовалась в момент взмокшая кожа под всей одеждой разом. Слишком горячие, пышащие жаром батареи. В голове была лишь картинка, как он стянет на шее поблескивающую ткань темно-синего костюма и папаня так же захрипит и посинее, как дедок с кислородный маской на лице.       Но скользящая тень была тут как тут. Промелькнула в самом уголку глаза, отчего Макс отвлёкся, повернув голову. Пёс коротко стриженный застыл в движении от поданного рукой знака. И в том же момент отец саданул руками по предплечьям, пихнул в грудину, что воздух застрял комком в глотке.       Сорвались пальцы с лоснящейся ткани и Макс отлетел, под плинтус ловя россыпь звёзд. Загрохотал щит, закрывающий трубы, пульс в висках от невозможность сделать ни вдох ни выдох. Ребра будто парализовало и он хлопал слабой ладонью по груди, пока не вырвался рефлекторный кашель.       - Пусть посидит, подумает.       Охранник согласен. Люди его сорта вообще без своего мнения ходить должны. Кивнул круглокачаной головой на короткой шее и развернулся, закрывая корпусом уходящую спину.       А кашель надсадный. Отдаёт горечью и теплом. Глоток кислорода зашел насухую, шкребясь по стенка острыми когтями.       Это все ебаная ложь!       Мать в достатке живёт, потому что общественность мудака в ключья разорвёт, если заметят её в грязи у подворотни. Пьет... да, а кто бы не пил, прожив столько лет под крышей их семейного очага?       Это вовсе не повод языком трепать.       Или повод?       С таким усердием стремиться вернутся к собственному плачу. Слезы градом лить, которым Макс верил, господи ты боже, как он им верил! Заинтересовать хотя бы тем, что муж найдёт в ней источник информации. Какая женщина пойдёт на это ради любимого?       Макс привстал, тяжело упираясь на подоконник.       Мать на многое шла ради отца долгие годы.       Поморщился, сдернув пальто с крючка напольной вешалки. Кинул взгляд на постель и вышел. Кресло у стены останется пустым этой ночью.