И черти у вас странные!

17й день, а может, и 18й день февраля. Кто его знает?

Темно, как в гробу. Я ничего не вижу, а из-за звона в моей несчастной голове еще и не слышу ничего. Я начал нервничать, ведь я не вижу даже звёзд, а я уверен, что нахожусь на улице, потому как кожей чувствую холодный ветер и, кажется, снег. Я лежал на чём-то мягком и холодном. Попытался встать или хотя бы повернуться. Второе мне удалось, но тело тут же одарило мои старания сковывающей болью. Сильнее всего болела ребра, левое плечо и ноги, а в висках пульсировало, перекрывая боль внутреннюю. Я все ещё ничего не видел, тревожный сон хотел затянуть меня обратно в свои лапищи, когда меня осенило: я просто ещё не открыл глаза. Что-то мне мешало. Я потянулся к глазам, пытаясь не сильно активно размахивать руками. Они мне этого не простят. Под кончиками пальцев я почувствовал скользкую ткань и шершавые нити вышитого на ней узора. Я что-то промычал невнятно, не сдержавшись от несмертельной, конечно, но явно неприятной боли. Стянул аккуратно ткань с лица, открыл глаза и тут же зажмурился, простонав незамысловатое ругательство. Господи, прости мне это. В глазах поплыло. Да, я и вправду лежал в снегу, ослепительно белом и выедающим глаза. Его белизны не портила немногочисленная опавшая черная хвоя, напротив, она усугубляла картину, отражаясь в моих глазах темными плавающими точками. Я понемногу открывал глаза, желая быстрее привыкнуть к свету. То, что меня окружал снег и деревья, я уже догадался, а больше меня интересовало то, что склонилось надо мной. Первое, что я разобрал сквозь тонкую пелену выступивших слез, это черные, как воронье крыло, волосы, спадающие на бледное лицо. Неужели мальчишка?.. Здесь? — Яришка? — прохрипел я, удивившись звучанию собственного голоса. Пелена стала потихоньку сходить. — Хватит так меня называть! — сразу же возмутился бес. — Я же не девочка! Пальцы онемели и не ощущались, а тело болело от синяков и ссадин, но молот в голове стихал и зрение возвращалось. Чувствовал я себя не так паршиво, как только очнувшийся, но пока не был готов разговаривать с мальчишкой. У меня не было сил думать, как мальчишка здесь очутился и что ему надо. Бесёнок хлопал глазками, но уже не покушался на моё личное пространство, молча отошёл дальше. Ждал чего? — Но ты и вправду похож на девочку... Вот кто меня тянул за язык? Бесёнок мой ляп явно не оценил, подскочил с места и склонился надо мной. Я даже дышать перестал, испугавшись. Нет, я не боюсь детей! Но малец всякое выкинуть может, он же нечисть. — Что ж, в таком случае… — он изобразил раздумья. — Ты, м-м-м... обязан взять меня в жены! За оказанную помощь, — бес явно наслаждался гаммой моих эмоций, растягивал слова и коварно улыбался. Я онемел от такого развития событий. Мне не показалось? — Это ещё чего?! За какую помощь? — Ну, сам подумай, — пожал плечами мальчишка, мол, очевидные вещи же, Гриша! Я ничего ему не ответил. Во рту было сухо, хотелось пить и согреться. Белояр меня не трогал, позволяя осмотреться и подумать. Вот я и пользовался случаем, пока чертёнок не устроил чего. То место, где сидел мальчишка… Это не холм. Это я в овраге лежу, в яру. Лежу на какой-то тряпке, холодной, но почему-то не промокшей от снега, что под ней. Прелая листва, скрытая снегом, была мягкой как подушка. Как забавно, Белояр в белом яре... Мой ум явно смеётся сам над собой. — А… Где я? — Это всё, что ты смог придумать за это время? — издевается, гад. Сложил руки и наблюдает. — Это то, что меня волнует, — я очень нервничал. Что-то не так в нём. — Вот как? А тебя, случаем, не волнует, что с тобой случилось? Почему ты лежишь здесь, почему полуживой, почему я здесь, и что вообще случилось? А, Гр-ригорий? — мальчишка явно знал, какое производит впечатление, говоря остро и чётко и растягивая «р». Я почувствовал, как на затылке волосы дыбом встали. Нет, это ненормально, так бояться ребёнка. Но Белояр шепелявил, говорил по-детски нечётко и просто, но иногда его дикция заметно улучшалась. Но он никогда не выговаривал «р». Хотя с чего это я так трясусь над его выговором... Мне кажется или он стал выше? Выглядит на все восемь? Я завозился, игнорируя ноющие мышцы. — Гриш, не мучай себя и лежи пока спокойно, — чёрт смотрел на меня, как на маленького. Мерзкое ощущение. — Конечно, я здесь умираю, вокруг творится какая-то бесовщина, из ниоткуда появляешься ты, меня съедает холод, страх и грязная магия, а я себя мучаю! Гениально! Просто великолепно! — я размахивал руками, впадая в истерику. Голова раскалывалась еще сильнее от эмоций.— Я просто хочу домой, хочу иметь нормальную жизнь, без всего этого мракобесия! Хочу быть нормальным человеком! Позже я обязательно пожалею, что столько наговорил, но сейчас я не мог нормально мыслить. Бес же перестал улыбаться и подошёл ко мне. — Тебе никогда не быть нормальным, — я заткнулся, насторожившись. — Ты таким родился… Так, я не понял, что это значит? Яришка взял меня за руку, аккуратно прикасаясь детскими подушечками пальцев к моей ладони. Я почувствовал пару уколов, как от крошечных молний, но руку отчего-то не выдернул. А через мгновенье стало тепло. Я думал, удивляться уже некуда, но, оказалось, я ошибался. Белояр посмотрел мне прямо в глаза и скромно улыбнулся. Никогда он ещё не демонстрировал в открытую своих бесовских навыков. Так почему сейчас он решил признаться мне в этом? Пора делать ноги... — Каким я родился? — буркнул я и попытался вырвать ладонь, но силы вдруг покинули меня. Мир начал угасать, и я опустился на тряпку, всё ещё не разорвав прикосновения с его тонкими пальцами. Глаза заполняла чернота, и единственное, что я видел – Белояровы черные глаза и мягкие серые губы, произносившие что-то. — Моим, — удалось мне услышать. Серые губы растянулись в неловкой улыбке, будто бы бес извинялся, а я провалился в темноту. В кромешную темноту.

* ~ * ~ *

Это опять всплыло в моей голове. То, что всегда мне не давало покоя Единственный признак, но, тем не менее, вопящий о том, что Белояр не есть человек — это его тело. Ему на вид семь-восемь лет, но он гораздо умнее маленького мальчика! Но едва второй год миновал с тех пор, как он родился на свет.

* ~ * ~ *

1й день марта 9 часов по утру

Я складывал вещи в небольшой мешок. Рубашки, штаны, жилетки, даже запасную пару ботинок взял! Матушка хозяйничала на кухне, иногда был слышен громкий звон кастрюль. Эх, обижается. Не хочет отпускать… …помню, очнулся я в тот день около дома. Опирался о забор, а вот откуда возник, кто меня довёл или донёс — всё ещё не знаю. Мать только завидела меня в окне, так сразу выбежала в одной сорочке и жилетке вышитой, босая, напуганная и белая как полотно. Она довела меня до дому, а я всё ворчал и просил её скорее одеться, замёрзнет ведь. Отца не было. Меня раздели и усадили на лавку, а потом всё бегали, беспокоились и причитали, разглядывая мои синяки и ссадины. Всё ещё помню, как мне синяки эти ягоды черничные напоминали. Так и сказал маме, что в черничник упал. А мама назвала меня балдой. Ссадины промыли водой, потом отваром очередного Галкиного лечебного сбора, а синяки мазями покрыли. Потом мама меня со скрипом даже к соседке выпускала, так волновалась, как бы не поседела. Я боялся, что после приключения в лесу матушка меня в жизни к дядьке не пустит, но обошлось. Решила она меня дома держать, невезучего сына, пока снега не сойдут, чтобы никакая сосулька больше на мою жизнь не покусилась. Матушка шутила, а я — в дрожь. Не рассказал же я ей о Белояре, черной магии и о моих мистических перемещениях. Я ей мало что поведал, но мать дальше не расспрашивала, видимо, сама додумала ход событий по своему вкусу. Не знаю, что именно она там думает, но, главное, не переживает больше. К слову, о Белояре… Мальчишку я больше не видел. Так же, как и после болезни. Почти три недели прошло, а он так и не явился домой. Хотя, чертёнок мог просто меня избегать. Я уверен, ему под силу полностью исчезнуть с моей жизни, оставаясь моим соседом. И не то, чтобы меня это сильно беспокоило, наоборот, без его присутствия было лучше, не вспоминается лес и… его слова. Не удивлюсь, если он вернётся с первыми птицами или первыми цветами. А может, ещё чуть подождёт и явится, как раз тогда, когда моя будущая жена подарить мне первенца? Ведь чую, повторяется история с пропажей Белояра после моего волшебного выздоровления. С первым снегом... Как этот же снег наголову. Я фыркнул, затягивая свой мешок. Пусть снега ещё не сошли, но я уже вознамерился отправиться к дяде Идару. Чем раньше — тем лучше. Вдруг передумает? Отец собирался навестить брата, и я сразу же принялся убеждать матушку, что со мной ничего не случится, если я с отцом пойду. Мама была свято уверена, что меня что-нибудь, да сцапает. Матушка боролась до последнего, но моё упорство оказалось сильнее. Папа же никогда не был против, скорее, наоборот, он всегда пытался выселить меня из отчего дома, да побыстрее. Нет, не потому, что я ему неприятен, а потому что считает, что здесь мне будет плохо. Я не знаю, с чего такие мысли, но не возражаю. Всё-таки беспокоит меня его хмурое состояние. Отец уже совсем потерял вид, почти перестал улыбаться. Он мог подолгу со мной болтать о мелочах по вечерам, и только тогда я видел, что ему становиться легче. Я уже не был уверен, что родители без меня справятся, но я должен верить в них, ведь всё-таки они дольше меня живут, много чего пережили: и горе, и радость. Да и Идар не будет ждать, пока я перестану вытирать сопли о сорочку. — Пап, я всё уже! — я вынес мешок с вещами в сени. С кухни вышла мать с горшком, обмотанным в полотенца. Всё мялась в дверях. — Гриш, может ты всё-таки подождешь до апреля? — тихо и неловко попросила мама. Я аккуратно взял с её рук тёплый, даже горячий горшок и думал, куда бы его пристроить. — Мам, не волнуйся. Всё будет в порядке. — Ты уверен? — матушка казалась такой беспомощной, что я на миг почувствовал себя последним гадом. — Уверен, — я вымученно улыбнулся и обнял мать, ведь больше не увижу её в этом месяце, а то и всю весну. Я оделся, упаковал горшочек и вышел во двор, а следом и матушка. Папа стоял у плетня с увесистой торбой за плечом и поглядывал на меня. — Ну, что, готов, боец? — отец улыбнулся, и я понял, что дорога будет спокойной. Идар меня с радостью примет, я буду старательно ему помогать и учиться, и всё-всё будет хорошо. Я ещё раз крепко обнял маму и чмокнул её в тёплую щеку. Она улыбнулась, потрепала меня по волосам и благословила, скромно нарисовав в воздухе Святое Распятие. На улице стоял чудесный погожий день. Первый календарный весенний день.