Русский вальс

Привет! Как там у Гоголя? «Давненько я не брал в руки шашек!» — кажется. Так вот и я ничего не писала целых 5 дней, что при моей дотошности и самодисциплине выглядит довольно странно. Отец и не знает, что я сачкую. Он наивно верит, что привитая мне с раннего детства привычка все и всегда доверять своему бумажному собеседнику, действует безотказно. И что она еще сослужит мне верную службу, когда будет совсем невмоготу. И как всегда, папа прав! При нашем семейном патологическом неумении делиться проблемами и лить слезы по всякому поводу дневник частенько служит своеобразным фильтром, собирающим мои печали и горести. Хотя почему только их? Позитив тоже имеет место быть, но значительно реже. Почему-то о причиненных обидах писать проще. Жалобы даются легче восторга, а хула — проще хвалы. О как! Это фактически верно, хотя и в корне неправильно. А бумага, как известно, все стерпит. Как стерпела мой постамериканский кошмар, неотвратимое и стремительное угасание мамы, а теперь вот и отцовскую поступь прямиком в бездну… Папа тысячу раз прав: «Пиши, Марина. Сбрасывай хотя бы часть того, что можно сбросить. И фиксируй то, что может успокоить, а то и позабавить». Ну что же, продолжим… Сначала о том, почему я не писала целых 5 дней. Все очень просто: мне было некогда. Абсолютно. И еще… за эти 5 дней было очень много горя. Нет, не у меня лично. Вокруг меня. Оно разлилось по Склифу, как вода во время наводнения. Оно заполнило все коридоры, пробралось в операционные, лаборатории и на какое-то время буквально поработило медперсонал Первого хирургического. Всех — от сердобольных нянечек до видавших виды хирургов. Так они переживают смерть своей коллеги. В это трудно поверить, но заведующая Первой хирургии была смертельно ранена одним из своих пациентов. И случилось это в тот день, когда мы с Леной знакомились со Склифом и будущими коллегами. Лариса Николаевна Куликова. Еще довольно молодая женщина, очень привлекательная, судя по фотографии. По слухам, прекрасная мать, таланливый хирург, любимая ученица бывшего главврача и, как следствие, его протеже. Услышала новость о ее убийстве и буквально обалдела. Вот ведь как бывает: Зименская хотела познакомить нас с Ларисой, но дела ее отвлекли. Затем эту миссию она поручила Саламу, но того вызвали к больному. Уже перед нашим уходом медсестра за стойкой — очень милая и разговорчивая Нина — извинилась от имени Ларисы и сказала, что та возится со сложным пациентом и вряд ли скоро освободится. Так что наше с ней знакомство откладывается на завтра. Помню, что я тогда спокойно кивнула и сказала: «Ничего страшного. Еще успею». Жуть. Каждое из этих четырех слов — жуть, потому что на следующее утро все они обратились в свою противоположность. Я никогда уже не познакомлюсь с Ларисой, и само по себе это слово «никогда» по-настоящему страшное. Хотя, если задуматься, может быть, даже к лучшему, что знакомство не состоялось. Я не видела ее в реальной жизни, и тяжесть потери с теми, кто ее любил и с ней работал, разделить не могу. Могу лишь искренне посочувствовать всем скорбящим. Ленка ходит за мной как привязанная. Глазищи испуганные. Мы с ней как-то по-особенному сблизились в эти дни, потому что невольно ощущаем со стороны новых коллег не то чтобы неприязнь, но сознательное от нас обособление. Типа, вас это не касается, вам этого не понять. Но мы все понимаем и терпеливо ждем. Более неудачного начала новой работы придумать невозможно. Ужасно жаль и эту несчастную погибшую женщину, и ее семью. А на хирургов вообще смотреть невозможно. К их горю примешивается чувство вины: оперировали — и не спасли. Не смогли. Конечно, существуют ранения, не совместимые с жизнью. Им ли этого не знать?! Но в таких ситуациях, как эта, невольно начинаешь верить в магию, в то, что там, наверху, есть понятие справедливости, и непоправимому свершиться просто не дадут! Что позволят зашить то, что в обычной ситуации зашить нереально. Что помогут остановить поток крови, с которым никак не удается справиться. Что силой своего небесного всемогущества подарят его крошечную крупицу оперирующему хирургу и ненадолго превратят его в самого Бога Хирургии, способного совершать невозможное, оперировать неоперируемое, а самое главное — воскрешать… Потому что на столе лежит не просто человек. Не просто жертва. Лежит женщина, не раз бросавшая вызов самой смерти и не раз вырывающая из ее костлявых рук случайно попавшие туда жертвы. Так неужели Она не заслужила Чуда? .. Теперь уже очевидно, что нет, а это несправедливо. Сама от себя не ожидала, что приму все произошедшее так близко к сердцу. Господи, пишу это и реву, как девчонка. Оплакиваю смерть совершенно незнакомой мне женщины — смерть дикую, нелепую и чудовищно несправедливую. Здесь, дома, это сделать можно. Только здесь и можно. А там, в Склифе, у меня другая задача — наплевав на собственные эмоции, не обращая внимание на усталость, работать самой, а потом безропотно кидаться на амбразуру, подменяя то одного, то другого хирурга. Вплоть до дня похорон… Так что в обещанный папой «океан» я погрузилась сразу же, лишь переступив порог Склифа. Мне едва дали переодеться и сразу же вызвали в смотровую. Еще совсем молодой парень. Узбек или таджик. Бедняга поступил с тяжелейшей кататравмой. Падение, по словам его приятелей, произошло как минимум с четвертого этажа на недавно уложенный асфальт. Как он жив-то остался? Там налицо и тяжелейшая черепно-мозговая, и разрыв внутренних органов… А уж травматологу работы — непочатый край. Ну, конечно, я растерялась. А как иначе в первый-то день? Когда не знаешь специфики… Помог Петр Викторович Пастухов. Он добровольно вызвался опекать меня на первых порах, и, нужно признать, делал это просто замечательно: ненавязчиво, тактично, вмешиваясь лишь когда возникала острая необходимость. Я и опомниться не успела, как несчастный таджик оказался на операционном столе, а я, соответственно, в операционной в качестве ассистентки Пастухова. Н-да, очевидно, что первое, к чему придется привыкнуть, — это темп. Сумасшедший. Бешеный. Мне, уже избалованной исключительно плановыми операциями, придется ой как нелегко. Но я готова к сложностям, потому что такой ритм и пугает, и завораживает одновременно. К слову, Пастухов во время той операции был превосходен. Правда и я не ударила лицом в грязь, и остается надеяться, что, если и разочаровала его в чем-то, то несильно. А провозились мы с тем таджиком не много ни мало пять часов. Такое вот у меня было боевое крещение. В день похорон Ларисы в Склифе наступило удивительное затишье. Мы с Леной готовились к авралу, а очутились в удивительной для этого места тишине. В вестибюле шесть человек тихо и спокойно дожидались новостей о поступивших родственниках и знакомых. Нас не тревожили ни сирены неотложек, ни топот бегущих санитаров. Даже вечно звонящий телефон неожиданно умолк. Мне показалось это не столько необычным, сколько символичным. Так прощался с Ларисой Куликовой Склиф. Он тоже по-своему скорбел. И он тоже объявил минуту молчания… Всё. Больше не могу. Светлая память Ей.