Русский вальс

Как бы я назвала сегодняшний день? Очень просто: день сплошного облома! Воистину: хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Видимо, я таки проболталась… Собиралась на сутки, а на душе было как-то неспокойно. И дело вовсе не в отце — он вновь категорически отказался от сиделки и клятвенно заверил меня, что всё будет «чин чинарём». А в чем тогда дело? Ты ведь не впервые выходишь на сутки, Марина. Да и ночные дежурства для тебя в последнее время не то чтобы в радость, но уж точно не в тягость. Тогда что? Да сознайся уж, чего там! Все дело в предстоящей плановой и в оперирующем хирурге, которому тебе сегодня предстоит ассистировать. Олег Брагин. «Олежка». Эх, думала при случае подколоть — люблю я это дело! Но увы, учитывая последние события и его более чем странное состояние, вопрос розыгрыша отпал сам по себе. Но это не значит, что предложенный им вариант обращения я забыла. Более того, что-то назойливо крутилось в моей памяти. Знакомых и друзей с таким именем у меня нет и никогда не было. Тогда почему предложенное фамильярное «Олежка» не идет у меня из головы? Я это уже слышала. И не раз. Вот только где? Ответ нашла неожиданно: протирала пыль на полке в отцовской комнате, взяла в руки портрет мамы, заглянула в ее глаза… и вспомнила. Все книжные увлечения своей дочери она пережила по второму кругу вместе со мной. Когда же это было? Когда в мою жизнь вошло слово «Олежка». К нему еще прилагалась какая-то смешная и совершенно нелепая рифма. Думай, Марина, думай! .. Точно, в седьмом классе. Я тогда подхватила в лагере нешуточный конъюнктивит, валялась на даче со склеенными гноем ресницами, и мама вынуждена была принять активное участие в моем всегда дисциплинированном штурме летнего списка по литературе. Как сейчас помню: июль, жара. Мы скрываемся от нее под бабушкиной гигантской ивой. Я на ощупь достаю из миски то спелую малину, то черные шарики смородины и, смакуя каждую ягоду, слушаю последние главы «Молодой гвардии». Помню, что творилось со мной, когда мама читала о последних минутах Олега Кошевого. Господи, сколько же лет прошло! Вот оно, удивительное свойство моей памяти: я никогда не забываю выученных стихов и до мелочей помню поразившие меня когда-то эпизоды. Меня тогда потрясло обращение Олега к самому себе: «Милый Олежка-дролежка! Это не такая большая вина — умереть в шестнадцать лет«… Так меня это зацепило! Бубнила и бубнила себе под нос: «Олежка-дролежка…» Помню даже, сгоряча обещала маме и бабушке так назвать сына… Что-то утонула я в воспоминаниях. Пора возвращаться в день сегодняшний. Итак, судя по заботливому предупреждению Салама и довольно эмоциональному монологу Константина, припомнившего все ужасы, пережитые им на совместных операциях с «великим и ужасным» Брагиным, меня ожидало нелегкое испытание. Впрочем, брюшная полость в качестве площадки предполагаемого экзамена для меня еще со студенческой скамьи бермудским треугольником не является. Так что прорвемся. А к словесным баталиям мне не привыкать — с моим-то отцом и его манерой безжалостно размазывать по стенам операционной любого ассистента, допустившего малейшую оплошность, я просто вынуждена была овладеть искусством виртуозной защиты. Кстати, давненько я не упражнялась. Для начала я решила посмотреть, как оно сложится, а латы и шлем достать всегда успею. Ночь прошла относительно тихо. Двое отравившихся любителей японских блюд, приготовленных предприимчивыми узбеками, вправленный вывих плеча и избитое за свои убеждения трио футбольных фанатов проигравшей накануне команды — не в счет. Мне даже удалось немного поспать. Так что к утренней операции с «великим и ужасным» я была в полной боевой готовности. Ленка тоже наслушалась всякой ерунды и заметно волновалась. Но случился облом: вместо операционной Звезду Первой хирургии ждала пара назойливых следователей, а час спустя — решетка районного обезьянника. Даже представить себе не могу, что в такие минуты переживает человек с развитым чувством собственного достоинства… А уж в Брагине этого, хоть ложкой ешь — кто бы сомневался. Ординаторская гудела, как развороченный улей. Все в один голос утверждали, что Брагина спровоцировали. Я, конечно, посочувствовала ему мысленно, но была полностью уверена в том, что это недоразумение сразу же будет устранено. Ага, как же! Дальше начались сплошные ипровизации. Для начала Зима продлила мою рабочую смену на неопределенное время. Причем, сделала она это так, что возразить я даже не посмела. Да и как ей объяснить причину, по которой мне так необходимо попасть домой? Как объяснить, что больного отца нужно обязательно накормить, а самое главное — дать лекарство и разговорить. Подходят любые темы, любые воспоминания. Главное, чтобы он говорил. Только так можно снять накопившиеся за сутки негатив и страхи и предупредить уже регулярно назревающие приступы. Объяснить это Зиме невозможно, ибо для нее, как и для всех, Владимир Сергеевич Нарочинский продолжает свою блистательную карьеру в далекой Америке. Как говорится, Марина, пожинай плоды своей лжи. А как ты хотела? Мой звонок, вместо того чтобы успокоить, нешуточно завел отца. Я запаниковала: ультимативный крик в трубку — это уже серьезно. Сиделки, как на грех, дома не оказалось. Мобильный она не брала. Как же меня бесило в тот миг, что за горячность и несдержанность одного расплачиваются сразу двое ни в чем не повинных людей. Откуда мне было знать, что на самом деле случилось во время того злополучного допроса? Конечно, можно было пойти к Зиме и выложить ей всю правду. Если бы не одно «но» — обалдевший взгляд моего отца, когда он узнал, кто возглавляет Первую хирургию Склифа, и его охрипший от волнения голос, умоляющий меня ничего о нем не рассказывать никому, «а в особенности Вере». Меня это тогда несказанно удивило, но выяснить причину и этого волнения, и произнесенного с предыханием имя «Вера» мне так и не удалось. Пока не удалось… Решение, конечно, было. И заветный телефон тоже имелся… Но как же не хотелось наступать на горло собственной гордости! Ведь обещала себе. Даже клялась. И вот уже пять лет сохраняла верность этой клятве. Вплоть до сегодняшнего дня. Мой бывший лучший друг. Пять лет назад затащивший меня в ЗАГС, но в итоге женившийся на моей подруге. Тоже бывшей и когда-то лучшей. Любимый ученик, самый надежный и буквально незаменимый ассистент моего отца. Тоже, кстати, бывший. Прости, Андрей, но другого выхода у меня просто нет. Да и не подвиг это вовсе — помочь названому отцу. Унизительное объяснение длилось три минуты. Еще одна минута была потрачена на просьбу, более похожую на мольбу. И, собственно, всё — Андрей Громов, бросив все заботы и дела, спешит на помощь! Этакий Чип и Дейл в одном флаконе. Описывать свои чувства в этот момент не берусь. Боюсь, что от переполняющего меня гнева загорятся страницы… Отец позвонил часа через три. Накормленный. Принявший все необходимые лекарства. Спокойный и бесконечно счастливый и от визита-сюрприза, и от состоявшейся беседы с выпестованным им когда-то учеником, ставшим, как и предсказывал отец, блистательным хирургом. Ну и ладно… Хоть кто-то счастлив. Мне же осталось решить два существенных вопроса: как пережить отцовское оживление после явления Андрея под своды нашего дома и как себя вести, когда позвонит Янка. А она позвонит, ведь у Андрея Громова нет секретов от своей жены… Почти сразу после звонка отца вернулся Брагин. Привычно хорохорился. Но в глазах — пережитое потрясение и растерянность, не слишком успешно скрываемые то презрительным прищуром, то заметно участившимися попытками отвернуться от очередного собеседника. Я никогда его раньше не разглядывала. Но пока шел инструктаж Зименского, обратила внимание на то, как Брагин сутулится. Что это? Проблемы с опорно-двигательным аппаратом или болезненная реакция человека, на чьи плечи лег груз, которого там быть просто не должно. Он сутулится так, словно замерз. Вот, кажется, убила бы его из-за всего, что сегодня пережила… Но мне его не то чтобы жалко, сколько обидно, как с такими людьми вообще может происходить что-то подобное. И что в этом океане-Склифе служба правового спасения для пашущих на галерах медработников работает отвратительно, если работает вообще. Только попрактиковавшись не один год в Америке ты способен понять, как беззащитны наши врачи и медсестры в правовом отношении в сравнении со своими заокеанскими коллегами. Да случись что-нибудь подобное где-нибудь в Атланте или Чикаго… Да вокруг пострадавшего хирурга уже давно плясал бы весь юридический отдел больницы, а съевшие собаку на подобных обвинениях адвокаты уже бы занялись выстраиванием линии защиты… А у нас? Подумать только, собирают деньги на адвоката! Короче, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Это стало последней каплей для меня в это злополучное утро. Я уже забыла о гневе на дурацкую горячность Брагина… Кажется, я лишь только в этот момент поняла, в какой именно переплет он угодил. Очнулась я уже в кабинете Зименской. Я точно знала, что хочу помочь Брагину избавиться от этого унижающего его груза. Не должны такие мужики и такие хирурги так горбиться и так виновато отводить глаза. Деньги, полученные от аренды нашего дома в Америке, пришлись как нельзя кстати. Надеюсь, Зима не проболтается и не огласит сумму моего душевного порыва в рублевом эквиваленте. Та, расчувствовавшись, поведала мне и о мастерстве Брагина-хирурга, и о том, что моя Ленка пыталась выяснить вот уже несколько дней. Все ее предположения оказались верны: У Брагина, действительно, были серьезные отношения с погибшей Ларисой. И что он якобы разорвал их незадолго до ее смерти. Точнее, добровольно ушел, оставив место тяжело больному мужу. Если так, то это благородно. Это очень благородно. Как говорится, ай да Брагин! Я не часто пересекалась с ним в эти дни, но видела, как его корежит изнутри. Видимо, страсти там кипели нешуточные. Впрочем, не мое это дело. Куда важнее сейчас для меня вернуться домой, где вновь побывал Громов. Где меня встретит счастливый от этого визита отец. Который, конечно же, захочет «продолжение банкета». И надо будет изловчиться и как-то сказать ему, что состоявшийся утром «пир» — это исключение из правил и что диету я отменять не намерена. Так-то оно будет полезней для всех нас. Да, кстати, голос-то я в трубке услышала —, а сердце даже не ёкнуло. Вообще. Чудеса! Вот гордость — эта да, немного пострадала… А душа, похоже, освободилась. Что же, давно пора. И как мы раньше жили без мобильников? Звонок. Вполне предсказуемо и в целом ожидаемо — Янка. Кто бы сомневался? Ну что же, бывшая лучшая подруга, давай поговорим…