Готье, Никита

Он застал начало снега. Мокрый снег хлестал по лицу между Энском и Катером; колючий и ломкий снег колол веки и путался в хайрах на перевале; пушистый и нелепый снег ложился на ресницы и на плечи между Уфой и Самарой. Ближе к Москве пошел дождь. Если снег еще можно было терпеть, повернув замшевый берет так, чтобы он закрывал ухо, в которое дует ветер, то с промозглым осенним дождем ничего нельзя было поделать. Вдобавок он оказался за дамбером до рассвета, до шести даже утра, и всю Сызрань от развилки на Саратов пришлось идти пешком. Дальше пришло злое везение. Тяжеленная фура взвизгнула тормозами. На грани юза. Не всякий водила тормознет с восьмидесяти под грузом так, чтобы остановочный путь составлял около сотни метров. Фура была из новых, камского или белорусского завода, не разобрать, с разнесенными, как усы, зеркалами, со сплошным лобовым, наверняка армированным, стеклом, с обалденно удобной койкой внутри. Мечтам о койке не светило сбыться. — Осень не видал? — спросил массивный мужик в ковбойке от руля, и Конни едва не взвыл с отчаяния, как и всегда, встречая Травку на трассах. Они были ровесники. Кажется. Никого с большим соответствием возрастной группы Конни всяко уже не знал, из тех, кто не менял образа жизни. И по меньшей мере раз в год трасса сводила их, сопричастных одной и той же истории. — Сам дурак, — огрызнулся Конни, стирая воду со лба и отжимая за дверь берет. Травка фыркнул. Конни захлопнул дверь. — Еще спроси про что-нибудь. — Про глюк Нэйрана не стану. Хотя если ты видел, хоть опиши, что за фура, а то новые хипики, они бестолочь полная. — Рыжий хранил, — нервно встряхнувшись, сообщил Конни, — но пиздят, что новая. Вроде твоей, гнали. — А другие, значит, вроде Володи, — Травка сунул в рот «беломорину». — И что это значит? — А я ебу? — мрачно поинтересовался Конни. — Гражданин товарищ Конев, у вас все шутки юмора дождем смыло? Или осталось что? — поинтересовался Травка. И тут Конни перестал тормозить. — Травка, это же гон трассовой, вроде черной «Волги». Нет? Травка газанул, выкопал из-под крышки посередине (как и все новые машины, фура была не трех, а двухместной) полотенце, швырнул им в Конева. Фура тронулась. — На пустом месте трассовые телег не гонят. Даже пионеры. — А кто видел? — насторожился Конни, пристраивая шмотник и выползая из куртки. — И ты откуда идешь? — Сверху иду. — Свезло — до хребта бы встретились. — Ты мне зубы не заговаривай. У тебя лаба с собой ведь? — Только стекло и железо, стрема по трассе не ношу. — Только по М10, — поморщился Травка, выкидывая гильзу от папиросы в дождь. Очень хорошая машина. Но драйверам этого не говорят. Нет ничего опасней, чем хвалить детей в глаза. Ну почему? Еще можно хвалить гитары, байки и фуры. И чужие весы, чем Конни пользовался, кстати, не раз и не два. Хорошая, и ход мягкий, и скорость — предельная для мокрой трассы. Особенно для М5, в районе Сызрани смахивающей на двухполосную рокаду. Смешная страна СССР: участок Самара-Тольятти хорош настолько, что экспериментальная авиация самарского завода может садиться прямо на трассу, а магистраль государственного значения при этом вызывает тоску и оторопь. — Димка, — вкрадчиво попросил Конни, пристроив куртку над решеткой, дующей теплом. Неужели нормальные батареи даже сделали? — Ты мне поподробней не расскажешь? — Ты где был, чучело? — мрачно поинтересовался Травка. — В Энске. — Долго? — А я е… тьфу бля. Зимовал в Уфе. По весне — Катер, Тюмень, Тобольск, Иркутск, Катер. Потом Энск. — Если ты мне сейчас еще раз скажешь, что не видел Акиру, я тебе оторву голову. На месте. И никто не заплачет. — Видел. В кафе на Семиозерном. В начале лета. — В кафе на Семиозерном — что? — Я — видел — Осень — в начале лета — в кафе на Семиозерном. — Это которое Береза? В котором Лис? Куда он пошел? — Передай Жнецу… — Лёха. Если ты будешь передавать Жнецу что-то, то только сам. Лады? Я ему уже все сказал. — У него двойная радуга уже. — Посмотри на дорогу. — Ну? — Ты в чудеса веришь? Лёха, ты какого года? — Пятидесятого, — мрачно сообщил Конни. Соврал. — И Ветра знал? — Знаешь что, пошел бы ты… — Конни нервно ощупал замок на дверце. Ему стало страшно. До сих пор не было. По хрен, что Травка — правая рука Жнеца, у Жнеца много рук. По хрен, что Травка ищет Акиру-Осень. Не судьба. — Дебил. Параноик винтовой. Я пятьдесят первого. И я тоже знал Ветра. Взять тебе пиво, пока «Жигули» попадаются? Ты будешь говорить, нет? Конни потряс головой. Конни передернулся. — Травка… ты… ты можешь… это не подколка имени Жнеца? Ты тоже его видел? — Нет, бля! — не выдержал драйвер, — это подколка имени Ветра! Который разбился на глазах Бешеного и Баст, между Питером и Мурманском! Мало тебе? Кончай уже стрематься. Конни стиснул руки на шмотнике. — Я тоже. И ты. Слушай, Конев, если ты не перестанешь трястись, я тебя уебу. Полегчало? Конни добыл из пачки почти сухую сигарету, прикурил, жадно затянулся. — Я считал это глюком. Я раз, и два, и три считал это глюком. Я любому начинающему готов гнать эту телегу. Но я все равно не могу поверить. — Сначала я звал это Трассой. Потом мне сказали, что это Дорога. — Кто сказал? Травка медленно пошевелил головой. — Не Маг? Не Черный? — И не Ветер. Я дважды доставлял груз в места, которых нет в нашей стране. В этом мире. — Это плохой разговор, Димка. — Ни ты, ни я не умрем прежде смерти. А Маг в психушке. Он был единственный человек, способный хоть что-то объяснить. И вот теперь я хочу знать, проклятье это или дар? И кому этот дар передать? — У Осени то же. И ты это знаешь. — Именно это я и сказал Жнецу. Километры летели под колеса. Конни укачивало, хотелось втрескаться — хотя бы чтобы мочь говорить. Хотелось спросить — и что Жнец? Но из имеющегося расклада все это было бы свинством. — Нам ни хера не досталось, кроме дара. Ни видения, ни миров. И безумия тоже. — Конни. Я терпеть тебя не могу. Если боги есть, то их приколы всяко круче жнецовых. Они остановились перекусить в столовой с каким-то трехзначным номером, Конни и не подозревал, что там настолько пристойно кормят. И Травка действительно взял пива, для одного Конни даже чересчур — полный ящик. Они молчали до Рязани. И молчание не тяготило. Самое важное уже сказано. А как разговаривать о Дороге, не знал ни один, ни другой. — Мне всегда хватало бензина, — сказал Травка за рязанской объездной, — у меня никогда не ломалась машина на трассе. Меня не трогали бандюки. Я всегда в плюсе. Меня ни разу не пытались раздеть. Даже в осень я не вяз под Кырском. А потом я рассказал одному, как я прохожу за Кырском. А тот сказал мне, что там двести грунтовки. И я охуел. — Я ходил М10 за четыре часа. За восемь в Нижний и обратно, а там дел было часа на три. Я стопом прошел весь Крым. Я не висел больше трех часов даже на перевале. Я думал, это бред, у нас хуево со временем. Пока однажды Юлька в Москве и Рокси в Питере не показали мне часы. И я охуел. Но, Травка, больше нам нечего сказать друг другу. — Не ходи в Питер, Конни, — ответил водила. — В ближайшие пару месяцев не ходи в Питер. — Я что, идиот? — спросил Конни. Шел ноябрь. Москву и Питер трясло одинаково.