Готье, Никита

Типа, стрелку забил. Стрелка, задинамленная менее чем на трое суток, задинамленной не считается. Год плюс, год минус — вообще в расчет не идут. А однажды надо было так. В один день бёздник. То есть нет. В разный день, в один час. Один без тринадцати двенадцать, второй — в ноль тринадцать. Главное не в этом. Галка живая еще. А мы все каждый день живем по принципу «немного осталось». Рассказать кому — посмеются. Конни вышел по зиме с Энска, чтобы отпраздновать свой бёздник с той герлой, с которой бёздник в один час. Херня. У Конни бёздник? Ага, три раза. Мужик, а лет тебе сколько? По хуй. В ксиве посмотреть надо. Успел. Несмотря на. М5 поганая по ноябрю. Зимой и то лучше. Мы отлично поужинали. И выпили чаю. И дождались полуночи. А в ноль двадцать я все-таки вручил ей подарок. Неоднократно. Она выгибалась, выла и материлась. А в промежутках несла какую-то бессвязную чушь. Уснули мы, кажется, одновременно. Вы морально устарели, молодой человек. Лет на пятнадцать. И до сих пор думаете на правильном русском языке. Сон почти пришел, сумбурный и неглубокий. Это как же мне меня понимать? Тащиться четыре тысячи километров ради того, чтобы поздравить с днем рождения женщину, которую не любишь и которая вряд ли любит тебя. Провести с ней несколько дней — и ночей — и снова сгинуть? Наверное, это старость. А когда вы в последний раз пели, товарищ? Это была едва ли не самая нормальная мысль года за полтора — с тех пор, как его «Кремона» разбилась, он почти не играл. Даже в самых творческих зависах. Похоже, и в самом деле с ним что-то неладно. Вряд ли Лис и Травка будут ошибаться хором. Засыпать стоило именно с такими мыслями. У стимуляторных наркоманов сны яркие. Снилась Дорога. Пустая трасса, прерывистая линия посередь, ночь, степь и совершенно одинокая звезда над головой. И никакой усталости. И гитара. Галки во сне не было. Но было ощущения ее присутствия где-то далеко. Спустя пять часов Конев поднялся, сделал зарядку и приступил. Ко второй части подарка. Хотелось сделать не просто хороший — идеальный продукт. Только Галка и он — может быть, и получится. Все шло отлично. Галка вдобавок ко всем ее достоинствам была грамотным, понимающим с полуслова, ассистентом. Примерно три часа они напряженно молчали. Да и потом-то заговорили не сразу. Во-первых, было очень хорошо. Во-вторых, не было никого, кроме них. И необходимости трепаться тоже не было. Не было ни страждущих, ни застреманных, ни свежеобращенных, ни коллег-варщиков, ни олдовых. И телефон Галка выключила. А о том, что Конев в столице, знал только Травка. Если не дух, то какая-то архетипическая фигура. Или воплощение какого-нибудь мирового принципа. Или перерождение Уленшпигеля. Смешно, но кажется порой, что так. А Галке никто и никогда не дарил еще мир. Мир, и я, и раствор впридачу. Хватит составить слово вечность из чего угодно. Какой торчок попрется поздравлять хорошую подругу с днем рожденья через полстраны? Даже если оно расходится с его днем рождения на двадцать пять минут? Волосатые, вон, тоже гонят, что Конни из них — как же, Арбат, гитара, джинса, клеша, пацифист (почти) и вообще достопримечательность. Питерские интели тоже претендуют на общность. И богемные фифы обоих полов. Конни какой-то частью себя так и не повзрослел. Остался Хорошим Мальчиком, студентом-отличником, невыносимо обиженным — или униженным? — собственной страной. Эту историю Галка знала. Хотя врубиться в нее не могла. Она большую часть жизни прожила мимо. В ее памяти тоже были танки в Праге, но она не бросала по этому поводу школу. А Конев ушел из Универа, загремел в армию, отслужил, вернулся, стал варщиком и не проработал ни дня с пражской весны. А был ведь комсомолец и активист. Еще у него нет дома. Это нормально. Ни в одном из гостеприимных городов — ни угла, ни собственной койки. Да как-то и не хотелось. Еще он бессеребренник — беспрайсовый по жизни, говорят хиппи — но может достать почти любую приблуду. Не заплатив ни рубля. Выменять, выаскать, украсть, починить… Гибрид Уленшпигеля с Вечным Жидом. Сорок лет! И ведь рванул из Энска через полстраны праздновать бездник, и знал откуда-то, что Галка будет одна. И подарил ей волшебную ночь. А ведь на трезвую голову Галка давно ничего не хотела… Она рассказала про Уленшпигеля. Конни резонно возразил: — Я не дух России, а ты, к счастью, не Неле. — Нет. Но могу тебя ждать — если хочешь. Конни фыркнул. Рассмеялся. Они лежали рука в руку и могли при желании встретиться глазами. Кажется, Конни на нее смотрел. — Мне ровно на двадцать лет больше, чем нужно, для таких историй. — А сколько лет продолжалась война гёзов? Сколько лет было Тилю, когда его хоронили? Галка поднялась на локте и посмотрела на Конева. Конев смотрел в потолок и слегка улыбался. Интересно, он вообще когда-нибудь раскрывался? Хоть с кем-нибудь? Это ведь не его надо спрашивать. Нэйрана. Или Рока. Или Джека. То есть не получится. Бля. А кому тут больше всех надо? Не оголтевай. Ну и — никогда не завидуй мертвым. — Мы проиграли нашу войну, мы разбрелись по осколкам державы. Поздно насвистывать гимн Окуджавы. Мы проиграли нашу войну. Конев вообще читал вслух талантливо, а тут, под настроение, стихотворение зацепило. — Так ведь сделали же что-то! — возмутилась Галка и перекатилась на бок. Конни закинул руки за голову. — Неубедительно. Да и откуда я знаю, все ли? — Это у нас загон. Ниоткуда не знаешь, наверное. Пока не умрешь. Конни сощурился хитро. — Тс-с! Иногда мне кажется, я бессмертен. — Жуть какая, — передернулась Галка. Она была на свой незамысловатый лад верующей. — Дорога без конца, — начал Конни, — дорога без начала и конца. Свисти, как птица, и не жди награды… Потом они еще немного помолчали, наслаждаясь вкусом слов. — А почему ты не поешь? — спросила Галка. — Я пою. Средне. Без гитары лучше читать. Тут Галка взвилась с тахты, хлопнув себя по лбу. — Дура! У меня тоже есть подарок! Она добежала до коридора, лихорадочно взгромоздила скамейку на табуретку и нырнула в антресоль. Голые ноги дрыгались снаружи. — Конни, сними меня, — гулко раздалось сверху. Антресоли, судя по всему, были почти пустыми. Конни убрал конструкцию с табуретки, встал на табуретку, поймал Галку за ноги, перехватил за бедра и аккуратно спустил вниз. В руках у Галки был сверток из голубой фланели с угловыми размерами примерно метр на сорок на тридцать. Очертания предмета вызывали сомнения. Конни спустил Галку на пол, слез сам и поцеловал ее. А потом долго развязывал все веревочки, которыми был опутан сверток. Когда же он размотал тряпку, то одновременно схватился за сердце и поднял к небу ошалелые, с засеребрившимися радужками, глаза. Про такое не спрашивают «нравится?». В предыдущей жизни черная трехчетвертная гитара принадлежала Нэйрану. И это была гитара ручной работы. Дышал Конев с усилием. — С днюхой, — Галка поковыряла носочком пол. — Но откуда? — Ее один человек заново построил. Не мог видеть обломков. А мне весть на хвосте принесли. — Один мужик — это не Хи Затворник? Надо бы… сам зайду. — Не-а, Затворник только обломочки собрал. Конни обнял гитару, доволок табуретку до комнаты и настроился настраивать. Делал он это вдумчиво и с удовольствием. Струны были новые. Незнакомый мастер не починил гитару, а именно построил заново. Конни приходилось в прошлом играть на этом инструменте. Гитара не стала хуже. Она, пожалуй, даже стала лучше. Такую женщину не потаскаешь с собой по трассе. И даже в лес не повезешь. С такой выходить на сцену… Конни с наслаждением обнимал гитару, а Галка с восхищением смотрела на него. Идиллия. Менаж а труа. Голос у Конни был небольшой, к тому же он не пел уже давно. Без инструмента проще читать речитативом, сильнее за душу берет. Из него были извлечены все возможности, когда он повторил «Дорогу без конца» с аккомпанементом. Пальцы заплетались — сказывалось отсутствие практики. Надо было браться за что-нибудь попроще. «Прощай, это надолго» без Нэйрановых пальцовок на грифе было вещью несложной. Звучало, как родное. Галка сказала: — Хорошо, что ты поешь его песни. — Это не его песня. — А чья? — Он сам не знал. Но идея хороша. Я буду думать. Конни помолчал. Спел «Светит незнакомая звезда». И отложил гитару. У него был очень своеобразный репертуар, не похожий ни на хиповский, ни на репертуар уличных музыкантов, ни на репертуар исполнителей авторской песни. И нездоровая мысль его обновить казалась разумной. Конни понимал, что сейчас понесет. Но есть вещи, которые стоит делать именно в таком режиме. — Развлеченьице будет убиться. У тебя есть толстая тетрадка какая-нибудь? — На фига? — Я сейчас сяду и запишу все тексты, которые вспомню. У той же Ромки записей не было вовсе. — Сейчас?! — Галка рылась на рабочем столе. Тетрадка нашлась, толстая, в девяносто листов, и высокая. — Все?! — с недоуменной тоской переспросила она. — Так точно, мэм! Заморочка! Крутая. Но мне сорок, и хрен его знает, чем и когда все закончится. Младший мой, кстати, кассету заиграл и не отдает. Единственную. Уникальную. — У Хи есть записи. — Этой нет. Эта питерская. Совершенно сумасшедший был сэйшн. До сих пор не знаю больше половины музыкантов. Пел там в основном Анджело, но там такой инструментал… Там такие клавиши… — Конни возвел очи горе. — Пусть перепишет и по народу пустит. — Он боится, что у меня с кассетой случится что-нибудь. Случалось, что записи с моих кассет пропадали полностью. Электромагнитные аномалии. — Ты сам аномалия. Электромагнитная. Конни уже нырнул в заморочку с головой. Все-таки все они были по большей части не из Галкиного мира. Вот же, хотела баба развязать мужику язык да глянуть в душу… И тут Галка сообразила: — Какой младший? — Конев, — ответил Конев, не отрываясь от тетради, — брательник. Он не видел Галкиных вытаращенных глаз. Конни писал. Довольно быстро. Перьевой ручкой. Убористым почерком. На внутренней стороне обложки уже появилась зловещая надпись «Legend. Стихи и песни». Конев задумался было о датах, но решил не выпендриваться и написал: «1975_1987». Галка подгребла к себе коробку с драгоценностями. Драгоценности были вороньи — яркие, блестящие. Частью ворованные, частью найденные, частью сменянные, очень небольшой частью купленные. Золотое колечко с мелкими брюликами, бусы чешского стекла, стразики, тяжеленное кольцо из кровавой яшмы, брошь с гранатами, почерневшее от времени серебряное колье в два пальца шириной, монисто из пятаков и монисто из юбилейных рублей, жемчуг россыпью, старые феньки, крупные блестящие пряжки, пуговицы с зеркальной подложкой и прорезные пуговицы, жемчуг россыпью, двое порванных бус — хризопраз и сердолик, — обрывки цепочек, сломанные броши, непарные серьги и запонки, камешки, бубенчики, персиковые косточки, спилы маньчжурского ореха, косточки от хурмы… богатство. Пожалуй, это и в самом деле стоило немало денег. Галка обычно перебирала сокровища в поисках какой-нибудь идеи для новой работы. Раскладывала перед собой на столе или на кровати и смотрела, трогала кончиками пальцев, вертела перед глазами. Даже в худшие времена ей не приходило в голову продать или заложить свое добро. Сколько-то времени Галка предавалась созерцанию, потом принялась лихорадочно рисовать схему нового бисерного комплекта. Конев писал. У него была твердая рука и хороший разборчивый почерк. Пусть кто-то другой устанавливает авторство тех текстов, которые он помнил. Вот «Ухожу» — это наверняка Ромка, но Джем ее пел не хуже. «Холодно черту» — наверняка когда-то известный и незаслуженно забытый текст. А «Стопный блюз»? А «Дорогой натрое»? «В степи молдаванской» — это Вертинский, его неподражаемая манера. Представить себе человека, который написал «Колоколенку», Конни не мог совсем. Лучше не читать сегодня эти записи, посмотреть потом, на трезвую голову. Сейчас главное — воспользоваться открывшейся памятью. Второго такого случая может и не представиться. Эти стихи были в большинстве своем лучше и глубже текстов поднявшегося из подвалов рока, сильнее и ярче песен-у-костра. Ромка когда-то рассказывала о Дороге специально для Конни, на ходу пытаясь отделить зерна от плевел и свое от народного. О Дороге она знала больше, чем кто-либо другой. Ромка ею не бредила и не грезила — она так жила. В ее жизнь входили порой сюжеты старых цыганских сказок. Надо же, как нелепо! Джек умер от винта. У Нэйрана была опасная работа. Даже гибель Натана не кажется нелепой. А Ромку настигла именно случайность, почти невероятная — Черемушки довольно спокойный район. Идти по улице босиком, пританцовывать, нарваться на чернорубашечников*, не захотеть бежать — это все достроилось само и уже после кремации. Вернее, не само, а совместными усилиями одного наркомана, одного мента и одного киллера. Нэйран, сука, все равно успел первым. Конни считал, что покойные фашисты дешево отделались. Она подарила Коневу «Бездороджье», одну из самых удивительных песен, которые Конни слушал и пел. Она, впрочем, никогда ничего не писала. Сочиняла на ходу, могла забыть, могла поменять слова, могла играть совершенно в другой тональности. Ей не надо было. Что-то совсем тебя понесло, гражданин товарищ Конев. Или обстановка удачна? С тех пор, как Галка разогнала тусовку и, сколько смогла, сделала творческий ремонт, в квартире стало уютно и немножечко безумно. Что-то общее с джековой хатой, не в стиле, но в ощущениях. Убежище. Берлога. Кстати. «Жизнь не есть окончанье а память горящего дома» и его же «Дорога домой», которая композиция. А «Невозвращенье» — Джема или Ромки? У Рока получались смешные мрачные песни. И не было слуха. Что же это за херня? Конни поднял от тетради голову. Вот он — что-то может, но ни хрена не понимает и не знает, выезжает на опыте и интуиции. Вот Травка и его тяжелогрузник, тоже носители мелких чудес. Вот Акира-Осень, лишенный начисто всех талантов, кроме таланта слушать и поддерживать разговор. Бездарные и по мелочи могущественные. А вот люди, которые открывали границы, которые не раз и не два провернули мир кто на хую, кто на пальце. А расплата какая-то… неадекватная. Или, наоборот, так и надо? Галка покрутила в воздухе зачаток колье. — Я так и знала. Ее-то ты и любил. До сих пор любишь. Конни покраснел и выругался. — Разлюбить не успел, — он ухмыльнулся. — На самом деле это Рокси. С гитарой морочилась. — Сколько ж их осталось? — с тихим ужасом произнес Конни. — А ты посчитай. На пальцах, — Галка вертела работу перед глазами и мстительно улыбалась. — Ты. Лит. Хи. Натэлла. Сам. Рокси. Си. Дианка Птица. Го. Эрин. Аська. — Это ты не все и не про всех считаешь. — Тогда совсем гнило. — А откуда они все взялись? — поинтересовалась Галка, — и почему теперь таких не делают? — Не уверен, что ты хочешь это знать. — Ты с тоски сезонами давишься, на Затворника смотреть тошно. Совсем старый стал, руки дрожат. Не от пьянки. Вот его за что так? — О! «Границы тумана». — Конни начал строчить. — Я не хороший и не добрый, и не злой, и не плохой. Но этого я достану. — Ты достанешь кого угодно. О ком речь? — Был такой Шурик в команде Черного. Стал бодхисатвой. — Пробуйте. Что-то я обсчиталась. Меня тошнит — и от ностальгии твоей, и от энтузиазма. Делать тебе больше нечего? Конни с трудом разжал пальцы. Закостенели в пишущем положении. Пролистнул. Открыл «Дружочек дом». Читал он медленно, интонируя каждое слово, и под конец Галка улыбнулась. — Кончай задрочку. Руку сведет. И вообще ты уже не пишешь, айда пить чай. — Галка отложила работу. На улице было предрассветье, самый темный час в сутках. В воздухе висел запах надвигающейся истерики. Москва готовилась к параду и демонстрациям. Торчки могут гулять без страха — никому до них нет дела. Сегодня милиция будет занята несанкционированными митингами, уличными боями и прочими цивилизованными развлечениями достойных граждан города и страны. До аптеки, что ли, съездить хохмы ради? Он встал, похрустел суставами и позвонками. — Предлагается перемена места для того же блюда. И водные процедуры. — Конни начал готовить следующую порцию. Галка потянулась, зевнула и сгинула в ванной. В воде они долго и счастливо молчали вместе и смотрели на свечи. Потом Галка не выдержала, усадила Конни у зеркала и взялась за парикмахерский инструмент. Кем она только не работала! Потом Конни переделал столярных работ по мелочи. А еще они трепались. Точнее, Галка гнала. В детстве она была сладкий ангелочек, мамина куколка и бабушкин пупсик. Самостоятельность для нее началась со срезанных кос. Еще она похудела — лучше быть уродкой, чем сусальной картинкой. Галка боролась за независимость всю жизнь. Независимость от мира. От денег. От работы. От клиентов. От условностей и привязанностей. Может быть, потому она и выглядела на исходе четвертого десятка то совсем девчонкой, то совершенной старухой. Борьба за независимость постепенно выживала ее на новые уровни жизни. Об этом она тоже не умолчала. Училище, подработки, курсы, вторая работа, клиентки, заказчицы. Из центровой торчки она превратилась в гостеприимную хозяйку. Все равно они споткнутся об этот камень. Галка любила Джека. Безрезультатно и безнадежно. Джек не тот человек, которого можно обойти молчанием. Джек был паяц и демонстрант, и собственную смерть обставил весьма комично. Оценили это, правда, не все. Ники вот оценил и активно поддерживал атмосферу. Потому что сам стебло. — А Ники все пасет Аську? — поинтересовался Конни. — Аську пасет некий Сашка, — Галка очень странно закаменела лицом. — Ники сидит. Конни подавился холодным чаем. Схватился за горло. Отчего-то очень захотелось дышать. — Не дергайся. Эта тварь везде устроится. — Ты привыкла. Все привыкли. Бля… — Конни судорожно соображал и пытался притормозить воображение, которое в красках рисовало Ники в общей камере. — Эта тварь открытый гей, и даже слепой этого не сможет не заметить. Теперь уронила челюсть Галка. Поставив ее на место, выдала короткий матерный загиб. — Рассказывай, что знаешь. — Конни как-то серо себя почувствовал. Серо и по-деловому. — Дважды два четыре, групповое, неоднократно, в сговоре. Он консультантом был. Готовили студенты-химики. Они там все оголтели, какая-то герла слетела с ГЗ, Ники понял, что пахнет паленым, но просто не успел. А у мальчиков учебные проблемы. — Он что, один за всех идет? Пришьют организацию. Они его сдали? — Они его не прикрыли. А он их не сдал. Мутная история. — Из старых ширевых сидит кто? Серый, Камушек? — А толку. Ники под следствием, а не в местах отбытия. Я поспрошаю. — Надо узнавать: в каком СИЗО, какой режим, есть ли врач и лекарства — у него астма. А чего следствие так долго? Я стартую в Ярославль. — На хрена? — У него там родня. Может, сестрица свиданку выбьет. Интересно, адвокат у нас есть? — Я за него боюсь теперь. Я же не знала… Столько лет знакомы… Гей, астма… не ходи сегодня на трассу, недобрый сегодня день. — Давно все случилось? — Хрен разберет. — Дура! На нарах давно? — Да не знаю я! В мае еще все случилось, ну в начале июня была облава… — Пан или пропал. Если пропал — заебут до смерти. Ники, конечно, дрянь, но хватит ли его дрянства? — Не ты разве его варить учил? — Да не учил я его! И никто его не учил! Он с третьего просмотра все повторил без ошибок. — Он злой. — А мы, что ли, нет? — Ты — нет. Аську ведь откачивать он первым приехал и все устроил. И всех вытащил, по-хорошему. Не понимаю… — Ники всегда делал то, что хочет. И не делал, чего не хочет. Кредо такое. Жутковатое. Пойду на телефон сяду. Должны же быть у меня благодарные ценители. — Не у тебя. У винта. Леш, ну прости. Я же не знала. Тот же Злобин год там живет, год здесь. И вроде ничего… — А никому больше и дела не было. Хорошо хоть это… Рассвело. — У него свои знакомства были. — Смотаюсь в Ярославль и поживу у тебя пару недель, ага? — Оставайся совсем. Настю Королёву — вовсе не Готье — Конни все-таки отыскал. Настя была совсем не похожа на Ники — полноватая, гладкая, беременная. Простая незамысловатая баба. Простая незамысловатая баба всплеснула руками, ахнула и начала паковать сумки. Молниеносно. Позвонила мужу на работу, не вдаваясь в подробности, сказала, что едет в Москву срочно. Вызвала матушку, попросила забрать ребенка из ясель, оставила ей подробные инструкции, приблизительное меню на две недели и деньги на хозяйство. Конев тихо сидел в темном углу кухни. — Сколько денег надо? У нас много нет, я сниму с книжки. И куда мне в Москву селиться? — Поселишься у Галки, это моя… — Конни замялся и неожиданно для себя сказал — Невеста. Про деньги сам не знаю пока, с адвокатом еще не встречался, до следственного тоже не дошел. Настя прикусила пухлую нижнюю губу. — Я возьму триста рублев. Нет, пять сотен. Проживем... — Снимай триста. Попросишь мужа, если что, выслать переводом. Коневу было стыдно. Он про деньги не подумал вообще. Хотя вряд ли что-то можно изменить прямо сейчас барашками в бумажках. Дергать нужно за любую ниточку. Облегчение условий содержания, например — тоже прогресс. Интересно, у Ники ведь должны быть друзья. Через кого их искать? Скверно беспокоить девчонку, которая недавно похоронила отца. Но она — самая близкая подруга Ники. Телефон Ангела есть на Московском. Элис переехала в Москву. К телефону подходила соседка по коммуналке, ничего внятного она сказать не могла. Вот так, все вроде бы знают Ники — а обратиться не к кому. Настя оказалась вменяемой вписчицей. Она только учила Галку готовить. Она стоптала все ноги — Конни вечерами делал ей массаж. Толку пока что не было. Как-то вечером внезапно позвонили в дверь. За дверью была девица совершенно феерической красоты. Конев ее, кажется, видел в Нижнем. Галка взревновала и не собиралась пускать ее за порог. Девица опознала Конни: — Привет. С Ники — что? У меня матка не на месте. Это была Юльча, горьковская — или уже не горьковская, Конни не уточнял — коллега Ники. Раскованная, развязная, веселая, хорошо одетая, она выпила чашку чая, постукивая по столу маникюром. — В бабле не стесняйтесь. Заработаю. Адвоката не обещаю, другой профиль. Но поищу. У меня друзей много. Объяснять, откуда она что узнала и откуда она вообще взялась у Галки на пороге, Юлька не стала. Выпила чаю, положила на стол два сотни баксов и умотала. Настя с сомнением рассматривала бумажки… Где бывал Ники? Галка не знала, Конни тоже не знал. У кого он жил? Что случилось, Ники вроде никогда не страдал жертвенностью? Наверное, надо было ехать в Универ. Там Конни никого не знал. Стоило в принципе разыскать Элис. Элис играла в какие-то ролевые игры, Ники вроде бы тоже. Может быть, среди тех, кто играет в ролевые игры, что-то знают? Галка с дурной головы позвонила Ангелу еще раз, просто по рассеянности. И поймала таки Элис, которая заехала за вещами. Элис продиктовала московский телефон и сказала, что подключится, как только приедет. Хрен его знает, какой прок от шестнадцатилетней соплюхи, но, с другой стороны, если у соплюхи фамилия Хоннат… А потом Коневу чуть не набили морду. С вопросом — «какого хера так случилось, торчок херов»? А перед этим чуть не задавили мотоциклом. Конни пожал плечами, мол, извините, знал бы где упасть, соломки бы подстелил. Крепкая барышня пригляделась, махнула рукой за спину. Мир держится на бабах. Бабу звали Тэш, была она байкерша из Люберец и, кажется, самая первая подруга Ники. Тэш послушала, покрутила по-волчьи головой. — Я спрошу у наших, что куда. Фигово, что он один. Может, выловить этих гавриков? Конни кивнул. Поездка в Университет надвигалась неотвратимо. Старые системные торчки и торчковые флэты Конни раздражали. Они все были одинаковы, и все крутилось вокруг раствора, процесса и компота. Он нашел Злого у Дёмы, там собралась тусовка стариков. Страшные, беззубые, со специфической дерганной мимикой, с заширами и следами абсцессов, эти люди себя и друг друга вполне устраивали. Они очень обрадовались Конни, и затребовали баек, и услышали байки, и были так рады, что даже предложили два куба. А Конни не отказался — под дозой переносить этих людей было легче. От Злого пользы не было. Зато неожиданно оказалась польза от Дёмы. Он, оказывается, знал лепилу, а тот знал коллег. Этот мужик поймал его на выходе из верхней трубы на Ногина. У него были красные неспокойные глаза, у него были хорошие рабочие мышцы, у него были широкие прямые плечи, и он горбился, пытаясь казаться меньше. — Тут вот что. Я тебя искал. Конни, я должен тебе сказать. По Универу разносится со скоростью стука. Я вернулся вчера и снова еду в экспедицию завтра. Менты перерыли все ГЗ. И будут долго теперь рыть. Ники заварил эту кашу. — Ты кто такой и о чем ты? — Меня зовут Кит. Я с геофака. Конни сморщился. — Ты... Я тебя где-то видел? — В зеркале. — Стой... — Конни встряхнул головой. — Так. Ты похож на Ангела. Я что, тоже похож на Ангела? — Я не знаю никакого Ангела! — Он умер. Ты еще что-то хочешь сказать? — Кроме этих крыс, была еще одна крыса. — Я весь внимание. — Это аспирант с ИГУИСИ. — Что ты сказал? — Это фак такой — институт гуманитарных исследований и социальных отношений. Этот кадр называется Ивановым Ильей. Кафедру не знаю, тему не знаю. Москвич. Двадцать пять. Предприниматель. Индивидуальный и частный. И еще у него лапа мохнатая. — А раньше ты где был? — Стрем пережидал. Я в общагах живу. Конни внимательно посмотрел на свое кривое отражение. — Ты ведь варщик, да? — Запах? Бэг? — насторожился Кит. — Я тебе скажу как варщик варщику. Сучья это профессия. Ты вот — уже сука. За себя не поручусь. Смотри по сторонам, как бы не раком не стать. Кит скрипнул зубами, но стерпел. Коневу было совершенно его не жалко. Человек струсил и не прикрыл своего. Человек струсил и потерял время. Неважно, хороший это человек или плохой. Неважно, кто и что о нем подумает сегодня и через три года. Важно, что человек этот себя не простит. Дело двигалось. Тэш собралась искать Илью Иванова, и Элис с мачехой, выпускницей ВМиК, собирались искать Илью Иванова. Из люберецкой ментовки позвонили следователю и узнали, что следствие идет, дело в общем липовое, потому что один пацан никак не мог наладить производство в таких объемах и заниматься сбытом. Распространителей усиленно искали. Потом Ники перевели в больничку, тоже совместными усилиями разных людей. В больничке с ним удалось даже увидеться. Ники был тощ, шутил, дрыгал ногами и рассказывал анекдоты. Двух передних зубов у него не было. На Ники ходили смотреть все, кому удавалось прорваться. Элис поступила в МГУ на какие-то курсы при экономическом факультете. Ей оказалось совсем несложно познакомиться с тамошними тусовщиками. Девушка по имени Маришка совершенно ею очаровалась. Элис вывезла Маришку на какой-то бал, подпоила и услышала, по меньшей мере, половину истории, произошедшей в ГЗ. История была некрасивой и обычной. Девочку Свету угостили винтом и раскрутили на фак-сэйшн, а потом девочка Света пришла в разум и поняла, что она вовсе этого не хотела. И что жить так она тоже не хочет. К истории прилагались подробности про кто с кем сколько раз в каких позах — Элис старательно запоминала — и кто когда чей раствор сколько. Элис сначала пропускала мимо ушей, а потом поняла, что внимательно слушать надо как раз здесь. И обогатилась новой фамилией — Колька Матросов. Это как раз был один из трех лаборантов. Надо было пробиться к следователю. Надо было, в конце концов, найти адвоката, хотя непонятно, что он должен делать в этой истории. К следователю прорвалась Юлька, красивая как богиня. Она немного поморочила следаку голову, а потом рассказала об успехах параллельного следствия. На слове «предприниматель» мент оживился и начал слушать внимательнее. А Юлька, покачивая ножкой, интимным голосом поведала кое-что из того, что ей было известно. Мент задумался… сказал, что это похоже на правду, но Ники ничего не говорил про предпринимателя. Юлька предположила, что Ники мог с ним не встречаться, или не осознавать его роли, или просто не знать, как его зовут. Следак сказал, что будет иметь в виду. Развел руками. Нужны свидетели. Нужны улики. Нужно хоть что-нибудь. Юлька предположила, что в московском государственном университете рука руку моет и никому не нужен скандал, особенно на понтовом факультете ИГУИСИ. Следак пожал плечами. Юлька достала из сумочки бутылку пятизвездочного армянского коньяка и удалилась. Обещала звонить. Потом жаловалась, что мужика заездили до полусмерти и утраты нормальных мужских желаний. Коля Матросов нашелся быстро. Он и не терялся никуда. Вкалывал в лаборатории, подрабатывал репетитором и при этом сидел тише воды, ниже травы. Маришка, присоединившаяся к кампании, спросила его, мол, не кажется ему, что что-то не так? На что Колька сказал, что ему ничего не кажется и не должно казаться. Один он сдаваться не пойдет, только с остальными, и только если найдут Иванова. А пока он не хочет терять учебу и работу. А Илью этого все равно не найти, его прячут. И отмажут. Маришка сказала, что, дескать, если вы все, то не отмажут, а Колька махнул рукой. И Маришка начала стервенеть. Конни удивлялся — почему женщины? А куда подевались все мужики? Один как хуй во щах. Удивительно, что он ничего не знал о никиных друзьях. Наверное, потому, что они не ширевые. А Ники-то оказался очень разносторонним человеком. И никому не жаль времени и денег. Это… непривычно это как-то. И странно, на варщицких хатах все больше мужики попадаются. Никому не нужные. Дело тем временем двигалось. Настя уехала и приезжала раз в две недели. Галка таскала передачки в СИЗО. Конни писал архивные тексты, играл на гитаре и усиленно думал. У него было две идеи. Или три. И еще неплохо на что-то жить. Однажды он с гитарой вылез на Арбат. Набежало какой-то пионерии, уселось прямо в переходе, внимало. В следующий раз пионерию он разогнал. Но жить на это нельзя, конечно. И ни на какую подработку жить нельзя. А потом он закончил писать записывать чужие стихи. То ли стихи кончились, то ли интерес пропал. Кто-то должен заняться этим всерьез — собрать записи, разобрать тексты, если они есть, растиражировать кассеты. А то получится, что люди жили зря и умерли зря. А потом он начал писать сказку. И даже не сразу это понял. Сначала казалось, что это какая-то заморочка по трезвой, но дни шли, сказка писалась, герои обрастали характерами, пороками и плотью… Это было почти так же, как винт. А может быть, даже круче — вставляло всерьез и не отпускало подолгу. Мир обрел некую непривычную ясность. Конни собрался с духом и сделал Галке предложение. Галка похихикала, но предложение приняла. Они пошли вставать в очередь в центральный загс, а после загса забрели на Арбат и неплохо там потусили. А на следующий день явился Осень. Не Осень-Акира, а Осень-Юрка, раньше его звали, кажется, Великим. У него был такой вид, будто он только что восстал из гроба. Или был очень тяжело болен. Осень все выслушал и удалился, ничего не сказав. Адвокат позвонила тем же вечером. Перед свадьбой Конева с Галкой Осень и Тэш доставили Илью Иванова к следователю. Где указанный Илья не запирался. Еще Осень исхитрился добиться, чтобы Готье перевели в другую камеру (Ники успел, кажется, кого-то прирезать или из-за него началась поножовщина). Следствие все шло, но уже с совершенно другими пунктами статьи. На свадьбу пришла Лит. И Рокси. И Элис с Риной. И Юльча. И Осень с двумя ослепительно красивыми мужиками-атлетами, кажется, близнецами, за спиной. Явились двое дальних знакомых, убийственно похожих друг на друга людей — муж и жена, физики. А под утро внезапно во дворе припарковалась фура, и из фуры вылезли Травка и Лис-Конев. Первая книжка Алексея Конева вышла в ноябре 1992 года. ________________________________________________________________________________________________________________________ - чернорубашечники – здесь: представители фашистствующей уличной группировки