Готье, Никита

Он никогда не задумывался, для чего он это делает. Привык. В мире нет ничего постоянного: только абонентский ящик. Потому что бытие может пожелать связаться. Про бытие было вранье. Настя не дружила с интернетом. Ники казалось, что год-другой — и мир станет еще больше приспособлен для кочевой жизни. Уже идет речь о переносных телефонах. Мобильных. Дорогие только очень. Но кто-нибудь да подарит когда-нибудь. А в абонентский ящик писала Настя. Мать, как ни странно, не писала никогда. Ники было неинтересно, что она думает. Наверное... Никаких «наверное». Один раз в жизни она совершила подвиг. И на этом перегорела. Чудо и тот единственный раз. Настя приглашала на крестины. Какой в этом смысл? Да никакого — Ники не имел отношения к христианству. Сам был некрещеный и не знал, когда крестилась сестра. Крестила ли она детей. Крестился ли ее муж. Настя такая, какая есть — полная, круглая, недалекая, верная. Наверное, мужу ни разу не изменяла. И надо поехать. Тем более что недалеко. Четыре часа на автобусе. Ники не любил родной город — он мало что любил меньше. А еще было страшно. В принципе Ярославль не плох, равно же и не хорош. Но в Ярославле было плохо... Давно. А что было-то? Мать не скажет. Можно попробовать раскрутить Настю. Сел на автобус и поехал. Автобус укачивал. Ники умел ничего не ждать от жизни. И тщательно проспал комбинат за окном. Проснулся только на автовокзале. А там и недалеко, еще двадцать минут на автобусе. И пять пешком. Они переехали. Они переехали давно, еще до рождения первенца. Там Славка организовал какую-то серию разменов. Еще в подъезде Ники встретил запах пирогов. Настоящих, печеных, и, кажется, пекла мать. В квартире, наверное, людно... Нет. Людно не было. Почему-то кольнуло под сердце. Незнакомый коридор, незнакомые обои, Настя со свертком на руках. И мать в знакомом фартуке. Ники дохнул ингалятора — скорее для острастки. Он не знал, о чем говорить с родней. Он вообще ничего не знал. А ему говорили, мол, худенький какой и поешь с дороги. Пироги. С капустой. С луком. С рисом и яйцом. Запах выпечки перешибает уйму незнакомых запахов. Мать пекла когда-то, но очень давно. И двое пацанов вертятся под ногами. Детства не было. Никогда. Люди набежали позже. Сначала муж Славка с парой друзей. Потом какие-то невнятные бабы. Не было понятно, кто есть кто. И кто куда и когда идет. После некоторых затруднений Ники вычислил крестную. В конце концов все собрались и пошли. Похоже, что в церковь. Ники принял на всякий случай диазолин (в церкви, как он знал, сильно пахнет) и пошел со всеми. Наверное, крестины — что-то вроде способа отпраздновать день рождения ребенка. Первый, который ребенку еще и не нужен. Неужели вся эта толпа пойдет в церковь? Так и вышло. И там два десятка человек отлично поместились. Сам обряд Ники, пару раз видевшему совсем другие обряды, казался затянутым, нелепым и... Неосмысленным. Он привык к тому, что Осень знает смысл каждого жеста, что Конни способен наполнить смыслом даже соляную кислоту, что Элис может придумать совершенно ни от чего не зависящую схему, которая будет красивой. Он и сам, по сути, исполнял свой обряд. От этой мысли стало нехорошо. Обряд? Возвращение к истокам? Но нет никаких истоков. Город изменился, Настя переехала... Некому и нечего делать на Тормозном шоссе. Ярославль навевал на Ники непостижимую осеннюю тоску. И что-то тревожило. Казалось, мир, как на американских горках, повис на самой высокой точке и будет теперь только падать.