Готье, Никита

Кончались последние деньги. Они кончались долго. Ники не привык себе ни в чем отказывать. Но и врать себе Ники не привык. Ему было очень хорошо одному — и поэтому не хотелось в содержанки. Придется ведь постоянно учитывать в своих планах постороннего чужого человека. Он устал — и поэтому не хотел на вызовы. В нынешней Москве, чтобы сниматься на том уровне, на котором Ники привык, надо было относиться к какому-нибудь понтовому заведению. А Ники был одиночка. Он задумался и осознал, что, похоже, растерял почти все свои рабочие контакты. Надо же! А ведь не то что года — трех месяцев, кажется, не прошло. Впрочем, не больно-то и хотелось. Вернее, наоборот. Хотелось — больно. Ники не очень нравилось думать об этом. С ним в последнее время случались хорошие, сладкие сны, которых он, как правило, не запоминал, а в жизни хотелось уже не столько повиновения, сколько боли. Настораживало. Но изменить... Да и что в этом изменять-то? Последний раз Ники был в Клубе до последнего приступа. В Клубе ему нравилось: во-первых, за то, что делал он и делали с ним, ему платили. Во-вторых, после садистских сессий тянущая тоска ненадолго отпускала — и некоторое время потом ничего не хотелось. Лето стояло сонное, нежаркое. Хотя Ники не особенно обращал внимание. Он сидел в китовой квартире с распахнутыми окнами и задернутыми шторами — жил. Читал странные и нестранные книжки, слушал музыку, иногда разыгрывал пьесы — какие попало — сам для себя, в лицах. Старался не думать. Думать — это приводило-таки к приступу, иногда затяжному. Каждую ночь Ники ходил купаться в тропаревский пруд. Зацвели тополя. Тогда он разменял на диазолин последнюю крупную купюру. И позвонил в Клуб. Предложили перезвонить через пару дней. А через пару дней сказали — ждем. Собирайся. Ники попытался уточнить, как — выяснилось, что совершенно неважно. Тогда Ники задумался об этом сам. И для начала выложил из рюкзака документы. Все. Потом немного подумал и сунул под аптечку обрезанные из плотных лосин шорты, в которых бегал купаться. Съел две таблетки эуфиллина и одну диазолина. Положил кошке еды, налил воды и поехал. У Ники были странные отношения с Клубом. Во-первых, он забыл, как клуб называется, и про себя звал его только так — Клубом, с большой буквы. Во-вторых, давно и безвозвратно пропал человек, который Ники туда привел. И Ники не было интересно, куда. В-третьих, у Клуба были деньги. По его меркам огромные. В-четвертых, Клуб находился в самом центре Москвы. И, наверное, многие важные люди там бывали. Потому что первое, чего требовали от Ники — это надеть маску, закрывающую глаза и лицо. В Клубе царила какая-то загадочная форма анонимности. Ники не задумывался, можно ли узнать его по фигуре, форме члена и ягодиц. В этот раз ему тут же предложили раздеться и переодеться — если так можно говорить о маске, ошейнике и сложной конструкции, которая представляла собой изрядно измененный пояс с чулками. Еще были рукава и сандалии. И все это — не черное и не красное. Белое. А еще не было привычных аксессуаров — ручных и ножных браслетов с фурнитурой для состегивания, всяких игрушек... Может быть, испугаться? Ники стало страшно любопытно. Он переоделся. Маска была совершенно непрозрачна и отчасти гасила звуки. Она не закрывала только носа и рта. А потом его подхватили под локти и повели. Он мимоходом отметил, что и под локти подхватили не демонстративно, не больно, но очень жестко. И не испугался, когда начали связывать — может быть, именно этого он и хотел? Вязали веревкой, нетолстой, скользкой и жесткой. Кажется, делал это мастер — в Клубе Ники таких не знал. Он еще некстати порадовался, что гибкий и растяжка профессионально хорошая... А потом стало больно. Очень. И Ники не всегда мог понять — где. Казалось, его кололи и резали чем-то острым. А звуков он не слышал из-за собственного тихого (или вовсе не тихого?) воя. Неправда. То есть было не настолько больно, чтобы утратить представление о происходящем. Иглы, розги и что-то еще. Может быть, свечи (хотя Ники полагал, что ожог отличит от всего остального). Это был садизм в чистом виде. Без всякого доминирования и ролевых игр. Когда в задницу уперлось что-то теплое и тупое, несоразмерно большое, Ники впервые, наверное, в жизни не смог это в себя принять. То ли от боли, то и в самом деле предмет был слишком велик. Что произошло дальше, он не понял. Иглы продолжали с неслышимым хрустом раздвигать плоть, мир сошелся в воронку внутрь самого себя, а когда Ники вдохнул снова, ему было невероятно, запредельно хорошо. Боль доходила, как сквозь плотный прозрачный пластик. Чувство наполненности делало счастливым. Наполненность была вполне физическая, казалось, шевельнись — и порвешься. С чем это можно сравнить — с беременностью или с ощущениями человека, посаженного на кол? Ники не заморачивался на сравнениях. Предмет внутри него шевельнулся, двинулся — и ощущения стали настолько яркими, что Ники восторженно закричал. Нет, он даже знал, что ему больно, скорее всего — очень больно, он не мог сказать, в какой позе находится его тело, но как же было хорошо! Так же хорошо было в том сне, где он потом скандалил с Эльсом. Мысль испугала. В ней было что-то о ситуации, чего Ники не знал и что стоило учитывать. Но мир опять закружился... Пока не стало снова предельно хорошо, Ники нырнул в грезу и увидел — увидел дорогу и уходящего по ней вперед невысокого, непропорционально широкоплечего человека в черном. Увидел — и бросился догонять, хотя было ясно — не успеет. И в самом деле, не успел, вернулся на сладостный вертел, на момент острого, почти невыносимого физического наслаждения, и дернулся в том самом полном оргазме, который так редко случается с мужчинами... Кончил и потерял сознание. Там, в потерянном сознании, было известно все. И кого он видел на дороге, и почему... В жизни же, когда он пришел в себя, не было ни веревок, ни неудобного положения. Он достаточно комфортно лежал на неширокой кушетке. Голова кружилась. И тут он угадал одну из неправильностей происходящего. Да. Скорее всего, была съемка. А значит, будут снимать и дальше. Но, пожалуй, это должно стоить больше. С ним вежливо попрощались, просили проявляться чаще. Слишком? У Ники, для которого люди обычно были в основном прозрачны, не было четкого представления, на что ему намекают — да и намекают ли. Его смущали деньги в живых баксах. Он не знал, сколько стоят такие развлечения. Еще его смущало то, что он не чувствует себя растерзанным. У него даже ничего всерьез не болело. Ники взял деньги, поймал такси и доехал до базы. И лег спать. Сон не шел. Сначала кружилась голова, потом захотелось. В конце концов Ники задремал. Желание было больше и сильнее его самого. Оно походило на тягу к винту на отходняках. Хотелось снова. Дрочить, даже ножкой от табуретки, откопанной в складской комнате, не помогало. Точнее, помогало ненадолго. На третьи сутки Ники позвонил в Клуб. Ему были очень рады и пригласили приехать сразу же. Это что-то смутно напоминало. И лица... Почему не запоминаются лица? Почему не запоминается ничего? Даже на Гражданке, у Химика, мир был ярче. Ники не заметил, что сам для себя начал сравнивать эти два эпизода. А на то, чтобы сравнивать, были причины. Ему не грезился больше во время траха светлый образ Ангела. И это неожиданно напугало. Все было хорошо, все было гладко, все было сказочно и желания исполнялись... Все катило по знакомому сценарию. Но на сей раз Ники успел. Успел понять, что происходит. Вернее, успел поймать момент, когда начинается «не то», когда становится неестественно сладостно и тепло. Хорошо бы знать, что это. А дальше снова была дорога. И дорога терялась в тумане. Сквозь туман пробивалось солнце. Человек в черном уходил. Ники попытался кричать и понял, что звуки тонут. Надо было бежать. Следом. А потом он оказался совсем рядом — и обернулся. Молодое смеющееся лицо, большие глаза, сплошь бензиновая чернота, как иногда рисуют инопланетян, черная коса, уложенная вокруг головы короной. Это точно был не Черный. И точно-не-Черный, засмеявшись, протянул Ники ирис. Ники подумал, взял ирис и улыбнулся в ответ. Запредельного, пикового, невероятного наслаждения не было — или оно не застало Ники в теле. В тумане была не только дорога. Ники бы не сумел сказать, хорошо ли ему. Томно, сладко, тяжко, душно... Он снова благополучно доехал на базу и попытался заснуть. Ему даже удалось, ненадолго. Озноб и ломота, разбудившие его среди бела дня, показались сначала признаками высокой температуры. И только в ванной, по горло в горячей воде, Ники расхохотался. Он внезапно понял: это ломка. Банальная чернушная ломка. А раз есть ломка — был и черный. Скорее всего, героин. Да. Логично. Такие вещи не делаются без обезболки. Как в прошлый раз он, торчок с изрядным стажем, не заметил укола, еще можно было понять. Но как он не распознал пусть смазанный, но в принципе знакомый черный приход, непонятно. Надо же быть таким идиотом! Блаженство, безбольный жесткий трах, туман в голове — это все героин. Или что-то еще. С общей картиной не вязались только видения. Ники когда-то пробовал черный, но, как правило, «качелями» — вместе с винтом. Ломка оказалась очень неприятной, но вполне переносимой штукой. Если бы не... Бронхиальная астма, которая, по всему судя, ходила куда-то прогуляться, вернулась в Ники со свежими силами. Она стала непредсказуемой и разнообразной. Три внутривенных укола эуфиллина с промежутком в семь-восемь часов. И это был случай уже не для скорой. На ломках скорую не вызывают. А еще он боялся есть: вдруг будет приступ? Есть хотелось. Хотелось как-то гложуще, нездорово. Может быть, это был и не голод вовсе. А что тогда? Есть и дышать. У этих двух потребностей было одно общее решение. На ублюдочной ломке обострилось обоняние, и китова лаборатория на кухне все сильнее напоминала о себе. Вдобавок мир вокруг казался затянутым маревом, застывшим... Короче, надо было сварить. А прайс позволял ни с кем не завязываться и ни с кем не делиться. Ники осмотрел лабораторию. Не хватало бензина и йода. Расходники, которые обычно тяжело достать, были. Бензин продается на любой заправке, а йод можно добыть из спиртового раствора. Можно не ехать к Первой аптеке. Ники собрался и отправился на Курский вокзал. Совсем еще недавно в вокзальном медпункте продавали «салют».