Готье, Никита

Как пошло. «Третьи сутки пьем здоровье вашего величества. — Спасибо, пора бы и перестать». В смысле гуляли на дне рождения. Вообще-то он прошел уже неделю как, и Лит была малость сама не своя. Но ежели кому приспичило ехать к ней в гости, то работы все равно нет и до декабря не будет, а жрать нечего почти всегда. Она немного не рассчитала, что народ уже не арбатский, а так... стартовавшие в гору или с той горы упавшие невысоко. Хорошо, что Славка еще на третьем году выучился засыпать под любой шум, а теперь его было не поднять даже канонадой. Она попела немножко, но это было то ли не в тему, то ли не в кайф, потом случился скандал с чьей-то то ли любовницей, то ли блядью, и девица унеслась в Битцевский парк, а мужика удерживали на пороге втроем, пока он не перестал хвататься за ствол. Еще с компанией приволось некое чудо... ни к «винным девочкам», ни к «водочным мальчикам» не отнести. Помогало оно, конечно, неслабо — большей частью построением глазок и застраиванием всех подряд на принесение пользы. Но вышло гадко. И пьянка сама по себе была не фонтан, и компания не лучший сорт... Они приносят жратву, а что еще они приносят с собой… По несчастью, получилось так, что это самое, которое приносят с собой, не срубилось. Оно не пило. Вообще. И оно оказалось полностью во власти Лит. Хрупкое, страстное, изысканное, ухоженное... глаза под челкой прячет. Лит о нем много всякого слышала. Оно сидело и гнало о чем-то посторонне-культурном, и оно ни хрена не смыслило в том, о чем гонит, и у Лит окончательно испортилось настроение. Часто бывает. Перед рассветом. — А теперь заткнись, милый, на два слова. Даже на одно. И после я тебя убью. Если не угадаешь. Договорились? Выпиздень. ...убьет. Без шуток. Не шутят с такими глазами. Раскачивая поперек ладони бутылку из-под «Массандры». Может, конечно, и ножом. Но ножом она не успеет. Сол-ны-шко. Ты не въехала. Я же знаю, и как тебя звать, и сколько тебе лет. И по хуй, сколько их мне. — Голод. Ни единой интонации на слово. Голод, Лит, господин твой великий голод. И! — что, мне сказать спасибо, что повезло? Что когда ты считала деньги на хавчик, я считал кассу на химию? Да помилует бог — нас, не верящих в бога. Отвлекающая пощечина. И короткий удар пухловатым сгибом локтя в висок. Так отрубают, так выключают свет. Когда свет включили... На такой эффект Лит не рассчитывала. Он, собственно, и вырубился-то на полсекунды, даже головы не опустил. А потом открыл глаза. Из глаз катились слезы. Нет, он не выл и не рыдал, он вообще больше не кривлялся и не актерствовал, не цеплял за живое и не бил по болевым точкам. Он просто говорил. Как начетчик. И Лит, московская, питерская, трассовая, не рискнула не поверить, не вызверилась. Никита Готье обладал — как и она — эйдетической памятью. Он помнил даты. До минут. Он устал помнить. Потом он закашлялся и долго не мог продышаться. — Ну и на хера ж ты тогда выпендривался? Кассу на химию... — Лит, Настя не с красивых глаз на панель собиралась. Нам тогда не на колготки — на мясо не хватало. Кожа да кости... — Ну чего? Сука я? Извини, ты меня правда достал. — Да нет, — Ники с хрипом вдохнул, — надо было же как-то... спасибо. Не выпади наутро ранний снег, Ники бы еще долго не понимал, что что-то не так. Но снег выпал, он в очередной раз закашлялся — никаких приступов — и сплюнул зеленую с красными прожилками мокроту. Такого на его памяти еще не было ни разу. На следующее утро он с полным набором документов и небольшой сумкой с вещами первой необходимости сидел в приемном покое родной больницы. Направления не было, только выписка от прошлой госпитализации — могли и послать. Но мимо проскакала знакомая медсестрица, сунула Ники градусник, через десять минут вынула, что-то шепнула тетке-регистраторше… Через полчаса Ники лежал в том же отделении и даже в той же палате. Только с другим диагнозом. Пневмония.