Рожденная летать...

      Ночь пришла тихо и незаметно, окутывая все вокруг удушливым одеялом тишины. Лес будто замер, ожидая чего-то.       Вдали тихо и спокойно перекликались два филина, и крик их далеко разносился по сосновому бору, следуя все дальше и наконец, эхом откликаясь от каменных сводов лагеря, которые и охраняла Сойкокрылая, повинуясь древней традиции племен воителей. Несла она свое бдение уже четверть ночи, судорожно дергаясь от каждого шороха. Ей казалось, что все вокруг настроено враждебно и так и норовит кинуться на нее с когтями.       Настроение после ссоры с Лазурницей испортилось еще и из-за того, что мысли об отце вперемешку с остальными не менее неблагоприятными деталями вечера, создавали впечатление, что жизнь пошла под откос по воле пары мелочей из прошлого. А вспоминать это прошлое не хотелось совсем. Впервые в жизни она перестала им так восхищаться и дорожить.       Резко оборачиваясь от очередного шума в кустах, Сойкокрылая едва не вывихнула себе шею в неаккуратном рывке и сдержав злостное шипение, обвела сверкающими глазами ночной лагерь. В лунном свете все казалось таким невесомым и призрачным, что будто можно было пройти сквозь них, или хотя бы просунуть лапу. «Вторжение? — пронеслось у нее в голове, на что сразу откликнулось то, что обычно называют сознанием или совестью — нет, Сойкокрылая, это — твоя паранойя!».        В полувздохе-полустоне, она на мгновение закрыла глаза и в который раз за эту ночь вернулась на место возле прочной стены из утесника. Прижав уши к макушке, Сойкокрылая сонно повесила голову, вновь и вновь прокручивая перед мысленным взором нахлынувшие опять события злосчастной церемонии. Нет, она явно мечтала не о таком…       На самом деле, где-то в уголке души Сойкокрылая была рада. Она неожиданно для себя, почувствовала странное ощущение свободы, будто она больше ни от кого не зависела, как это было раньше. Нет, она как отвечала за себя сама, так и отвечает, но дело не в этом. Раньше, когда она еще думала, что их с Лазурницей и отцом связывает что-то большее чем сейчас, Сойкокрылой казалось, что она несет за них ответственность. Теперь же, их узы натянулись до предела, и готовы навсегда и безвозвратно оборваться, но ее это даже не заботило. Она одна, и ей это нравится.

***

      Бывает такое чувство, что хочется просто провалиться сквозь землю и не показываться оттуда до вечера. Зарыться в грязь как крот, залезть в норку, да просто спрятаться от этих взглядов, которые подобно молнии пронзают тебя насквозь.       Сойкокрылая напряженно смотря вперед, старалась не подавать виду что крайне озадачена. Она все утро пробегала по гористым холмам в поисках добычи для племени, и поймала достаточно, чтобы без нагрузки донести это в лагерь, но соплеменники шедшие рядом с ней в составе охотничьего патруля, смотрели на нее с укором и осуждением.        Кто-то недовольно покачал головой и отвел взгляд в сторону, а кто-то продолжал неприлично долго и пристально разглядывать ее, словно стараясь найти что-то, за что можно было бы ее обвинить. Пребывая в полном недоумении, Сойкокрылая лихорадочно разглядывала редкую траву на каменистом склоне, которая плавно сменялась редким сосновым лесом. Она бы сейчас просто взяла и расспросила всех: «Что вы снова нашли во мне такого?» — но позволить себе такое кошка не могла, поэтому просто продолжала идти вперед.       В лагерь она вошла стиснув зубы от отчаяния и злости. Вся радость охватившая ее раньше куда-то улетучилась, снова давая волю угрюмой и резкой стороне воительницы. Сойкокрылая не слушая приветствий соплеменников, прошествовала в середину поляны и демонстративно кинув добычу в яму, хлеща себя хвостом, пошла в палатку воителей. Но не успела она сделать и шагу в уютную, теплую подстилку, как нелепо уткнулась носом в чей-то теплый пушистый бок. Со стороны послышалось приглушенное мурлыканье, больше похожее на смех.       Быстро отпрянув, она затрясла головой отряхиваясь от шерсти приставшей к морде и разлепив глаза, наконец разглядела того, в кого врезалась. Соплеменник сверкал своей темной шерстью бурого оттенка. Она по всей длине спины и шеи была усеяна ровными линиями черного цвета, на груди ярко выделялся ровный белый ромбик. Острая морда, треугольные ушки и пронзительные темно-синие глаза. — Прости, Фантом, — буркнула она стараясь скрыть свое раздражение, на что он лишь повел ушами и зажмурившись, словно хотел запечатлеть этот момент в памяти, аккуратно взмахнул хвостом, и блаженно вздохнув, расплылся в улыбке. — На здоровье! — весело откликнулся он и вышел на поляну.        Сойкокрылая распахнула глаза настолько широко, насколько это позволяли веки. Ошеломленно развернувшись, она что-то невнятно промямлила и проводила взглядом ускакавшего к Камнепаду Фантома. — Что? — глупо спросила она в пустоту пустующей палатки, так и не поняв смысл сказанного Фантомом.

***

      После сна Сойкокрылая почувствовала себя свежее, да и настроение уже было не такое отвратительное. Глубоко вздохнув, она поднялась на лапы и села на край подстилки. Быстро стряхнув с себя комочки мха и поспешно пригладив шерсть на грудке, воительница вышла на поляну, щуря глаза от солнца. Помявшись возле входа и привыкая к полуденному режущему свету, она быстро просеменила к куче с добычей, но за пару хвостов от нее, кошка остановилась, замерев.       Напротив нее стояла Лазурница и грозным взглядом сверлила бывшую подругу. Под взором этих голубых глаз ее снова посетило желание стать кротом, но ей пришлось стерпеть и просто ждать. Опустив голову, серебристая кошка выбрала себе полевку и сдержанно отошла в сторону, пристроившись рядом с Фантомом, который на ее теплое приветствие, ответил вежливым кивком. Кошка проследила за ними со своего места и наградив пустым взглядом, отошла к скале.       Может ей повезет, и глашатай лишний раз выйдет объявить дополнительные патрули, но удача сегодня не была не ее стороне, и Камнепад даже не показался из палатки. Вздохнув, она поплелась на выбранное место, опустив голову и думая о чем-то своем.

***

      Вечер, на удивление тихий и спокойный, казалось бы такой непоколебимый, в одно мгновение разорвался криками соплеменников возле Насыпи. Дождь тихо шуршал переливаясь радугой в солнечных лучах, которые тучи еще не до конца скрыли, слепя глаза Сойкокрылой. Не смотря на непогоду предводительница решила собрать племя, видимо, для чего-то важного, но некоторые все равно кидали негодующие взгляды на своего вожака, и поспешно стряхивая капли с глаз или слизывая с носа. Но очи Снежнобурки все равно сияли, а ее первый выводок — Ливенёк и Цветинка — и вовсе извелись от волнения. Похоже, сегодня их торжество. — Племя Вихря, сегодня, не смотря на неприветливую погоду, — при этих словах большинство заворчало, — мы собрались здесь, чтобы дать новые имена двум членам нашего племени и посвятить их в оруженосцы, — как и было подмечено Сойкокрылой, Цветинка доселе сдерживающая себя, надулась от восторга так сильно, что приглушенно взвизгнула, получив за это легкую оплеуху от матери. Благо, никто это не услышал из-за дождя, который плавно перетекал в ливень. — Ливенек, Цветинка, выйдите вперед!       Едва не сдуваемые ветром котята проковыляли в середину поляны, обогнув громадную лужу, и даже Вихрезвездная начала сомневаться в правильности своего выбора — не дожидаться утра и посвятить малышей сейчас. — Ливенек! Я дарую тебе новое имя и сегодняшнего дня, тебя будут звать Ливнелапым! Твоим наставником станет Буревестник! Обучи этого оруженосца всему что ты знаешь! — котенок с восторгом в глазах, оглянулся в сторону застывшего в изумление воина.       Светло-каштановый кот сверкнул в полумраке своими золотистыми глазами и, скинув с себя оцепенение, с не меньшей радостью подошел к своему первому оруженосцу и потерся о его нос своим. -Цветинка! Я дарую тебе новое имя и с сегодняшнего дня тебя будут звать Цветная! Твоим наставником станет Лазурница! Передай ей свои навыки и сделай из нее воительницу! — при этих словах серебристая кошка даже не дрогнула, а лишь горделиво выпрямившись, подошла к немного озадаченной ученице и потеревшись с ней носом, что-то прошептала ей на ухо от чего черная кошечка сразу улыбнулась, приосанив побеленную светлыми брызгами спину.       Слова предводительницы, словно молния, насквозь прошибли Сойкорылую. Не могла так просто Лазурница взять себе оруженосца, ведь сама только луну назад была им, тем более — в племени есть множество опытных и взрослых воителей, которые еще не воспитали ни одного! Но вдруг Вихрезвездная и пару других воинов повернулись к ней, наградив долгими ледяными взглядами. «Она дала ей оруженосца, чтобы сгладить события нашей ссоры?!» -Горелым пахнет, не так ли? — раздался у нее над ухом приглушенный шепот. Резко обернувшись, она заметила рядом с собой прищурившегося Фантома. Его мокрая шерсть стала почти черной от влаги и неприятно прилипла ко всему телу. Сейчас он поежился, тряхнув головой, снова обрызгал Сойкокрылую, чего она не заметила, или не обратила внимания. Он, оказывается, был очень длиннолапым, но в другую погоду этого не было видно, так как сейчас, из-за его роскошной шерсти, которая на удивление была и не слишком длинной, чтобы такой казаться. — Ничего не чую, — едко буркнула она, на что он лишь усмехнулся. — Все ты понимаешь, Сойкокрылая, даже побольше меня.       Его слова дали тот же эффект, что и речь Вихрезведной. Искры ярости забегали у нее перед глазами, и она обернулась чуть ли не касаясь его носа своим. — Это не твое дело, ясно? — грубо рыкнула она, размахивая хвостом.       Он ничего не ответил, лишь насмешливо вглядываясь в ее лицо, на котором эмоции менялись быстрее, чем порывы ветра. Эту его ухмылку захотелось содрать когтями, любой ценой, убрать ее с нахальной морды воина. Что-то прошипев, Сойкокрылая попыталась уйти от него, но Фантом не оборачиваясь преградил ей дорогу хвостом. — Сядь, — приказал ей он, уже не как соплеменник, а как старший воитель.       Чертыхнувшись, она трясясь от злости, вернулась на место. Дождь уже прекратился, и все начали подсыхать, включая двух «товарищей». — О чем ты хотел поговорить? — с натянутой улыбкой, вежливо поинтересовалась она буравя собеседника взглядом. — Что произошло вчера? — вкрадчиво начал он. — Ничего, — отрезала она подавляя подступающее рычание. Но Фантом сдаваться, явно не хотел, и продолжал настаивать. — Хорошо, Сойкокрылая, — на первый взгляд покладисто отозвался он, но глаза его сверкнули лукаво, что явно не было хорошо, — Я сам спрошу у Лазурницы! — Что?! Нет, стой! — Фантом с наигранной улыбкой обернулся к ней и с явным сарказмом спросил — Что такое, Сойкокрылая, ты что-то хотела сказать? — Да, хотела, — рокочуще прошипела она, метая молнии глазами.       Ей снова, до зуда в лапах захотелось хорошенько прочесать его когтями по ушам, но последние ошметки здравого смысла, утопающие в огромном количестве тоски и злобы, твердили оставаться на месте и рассказать все Фантому — наглому прохиндею, что на данный момент оставался ее единственным союзником в этой «игре». Вздохнув, она последний раз подумала, как можно утаить это происшествие от него, но сломавшись под грузом ответственности за все что случилось с ней в эту тяжкую луну, и рассказала о их ссоре и подозрениях поселившихся где-то в уголке души.       Как бы там не говорили — поделившись с кем-то своими переживаниями, вам станет легче — это не работало, а лишь сильнее пробудило в ней чувство вины. Она не имела права вешать проблемы на соплеменника, который безоговорочно старался помогать ей с ополчившимся на нее племенем. Она не знала, что их связало с этим болтуном, но он оставался единственным путем, единственным шансом выбраться из этой ямы несчастья.       Фантом сидел молча, осмысливая все, что доверила ему Сойкокрылая, а потом кивнул скорее себе, чем ей. — Ну, теперь все яснее дня, — пожал плечами он. — Да, — вяло отозвалась она, дернув ушами.       Но, настроение Сойкокрылой, сегодня, пыталось испортить все.За спиной раздался смех. У нее даже мурашки по спине пробежали от его фальши и наигранности. Тогда, когда они с Лазурницей были подругами, этот смех вызывал у кошки лишь радость. Сейчас же, ее даже передернуло. Оказывается такие, казалось бы, незначительные вещи, на которые даже не обращаешь внимание так круто меняли свой облик в какие-то мгновения. От такого у кошки даже в животе похолодело, и что-то туго свернулось в узел, болезненно напоминая о том том, что никто не придет на помощь. Мамы-то нет.