Peter Pan he's a bloody demon

       Из груди вырвался протяжный крик, переполненный ужасом, который бы поверг в шок наверное даже меня, но мой слух прорезал лишь хохот тени, такой победоносный, как будто она сокрушила целые народы, преклонила их перед собой, внушая страх одним видом, от чего меня передернуло, а прямо же над головой сверкнула молния, отражаясь в озере расплывчатыми дугами голубовато-белого цвета, которые тут же и пропали.  Но рука, показавшаяся из воды, не дала мне упасть. Она крепко обвила моё запястье, утягивая за водопад. Стена воды безжалостно обрушилась, разгоняя холод по телу в виде ледяных иголок, тем самым вышибая дух и пробирая до костей. Вот ноги коснулись каменной поверхности, подгибаясь от пережитого, с волос стекала вода, окрапляя камень темно-серыми точками, но чьи-то руки бережно легли на талию, придерживая, и тем самым не давая упасть. Передо мной стоял человек, спасший меня  — крайне помятый вид, под глазами залегли тени, губы нервно подрагивают, приоткрываясь, чтобы вкусить воздух, грудь часто вздымается, кадык судорожно подскакивает, а глаза почти вожделенно смотрят на меня, не отрываясь не на секунду.  Кожа покрывается мурашками от такого взгляда, в душе теплится счастье, но я не могу отвернуться, как будто неведомая сила контролирует действия, заставляя подчиняться и смотреть неотрывно. Горячее дыхание ласкает щёку, острый взгляд сжигает дотла, оставляя лишь пепел, который развеивается по ветру. Меня знобит, я дрожу, томительно медленно задыхаясь. Пока руки на талии не сжимают мокрую ткань футболки до боли, притягивая ближе, а чужие разгоряченные губы не накрывают мои. — Феликс... — лишь выдыхаю пораженно я, выпуская клубы пара и подаваясь ему навстречу.  Воздух гудит с примесью электричества. Наши губы встречаются в жарком самозабвенном поцелуе, в котором ощущаются ужас от мгновения, когда мы оба думали, что погибнем  — руки сжимают ворот плаща парня до побеления костяшек, страх сорваться со скалы  — плавно направляются выше, ложась на затылок, горечь от злорадства теней  — пальцы  сжимают светлые прядки, вызывая болезненный стон, от чего блондин выгибается, прижимаясь ко мне грудью, пепел утраты — Феликс перенимает инициативу, закидывая мои ноги себе не талию, сладость победы  — прижимает меня к стене, от чего звездочки пляшут перед глазами, я забываюсь, выдыхая от наслаждения ему в рот, истома от долгожданной, хоть и мимолетной близости... От такой богатой палитры чувств и эмоций перехватывает дух, и мы отстраняемся, жадно хватая ртом воздух, но его всё равно не хватает, чтобы надышаться. Единственный кислород для нас обоих — мы сами.  Я хочу поблагодарить его за то, что он спас мне жизнь, но парень тихонько шикает, прижимая свой палец мне к губам. Плечи парня напряжены как и пресс, я чувствую это всем телом, словно он пружина или бомба замедленного действия, что вот-вот рванет. Но вместо этого Феликс отклоняется, продолжая удерживать меня в клетке рук, и вглядывается в тёмные потоки воды, за которыми ничего не видно. Прислушивается и лишь спустя какое-то время подает хрипловатый голос: — Похоже они боятся воды или решили, что добились задуманного. А ты правда думала, что я тебя брошу и позволю умереть? Никогда! Я дал слово и буду держать его до конца дней своих, — шепчет пропащий, припав губами к моему уху. Я улыбаюсь от щекочущего ощущения, но уверенность в его голосе пробирает до глубины души, кромсая не хуже лезвия, и так исполосованные просторы естества.

***

      Гроза по прежнему не стихает, вероятность скорого возвращения в лагерь окончательно пропала ещё несколько часов назад, что возможно и к лучшему. По-прежнему льет дождь, но его практически не слышно в пещере, кстати о ней, мы развели костер, и оказалось, что она достаточно большая, сухая и глубокая — отличное место для ночлега. Но мы так и не сомкнули глаз, хоть дождя и не слышно, но вот зато раскаты грома и нескончаемые потоки безусловно отвлекают от мысли о сне. Феликс сидит, облокотившись спиной о стену, отражение языков пламени пляшет в его глазах, делая их насыщенного янтарного цвета, как у льва, только гривы не хватает. Я сижу рядом, бережно вплетая светло-серые перья в его непослушные волосы. Знаю, со стороны это выглядит бессмысленным ребячеством, но надо же как-то коротать время, к тому же, сегодняшний день показал, насколько неожиданно может оборваться жизнь, как легко здесь можно погибнуть, а главное — этого хотят все и никому не будет потом дела, здесь не ценят жизнь, даже не вспомнят. А мне хочется оставить Феликсу что-то на память, даже несколько перышек в золотой шевелюре, чтобы он помнил этот вечер, как день, когда он проявил силу и отвагу, спасая меня возможно даже ценой собственной жизни. — О чём ты думаешь, Венди? — осторожно интересуется блондин, по-прежнему глядя на костер. Он сидит так уже около получаса, терпеливо дожидаясь того момента, когда я наиграюсь. Но это занятие слишком увлекательно, чтобы взять и так легко его бросить. — Ни о чем, — не задумываясь, отвечаю я, беря перо из кучки уже обдерганных птиц, что жарятся на огне. «Мясо не доживет до завтрашнего дня, оно будет уже несъедобным в такой-то духоте, зачем пропадать честно подстреленной дичи?» — решили мы с Феликсом и обдергали куропаток. — Врешь, у тебя всегда такой вид, когда ты над чем-то раскидываешь мысли, — заметил холодно парень и со смешком добавил: — Или строишь козни? — Наши взгляды пересекаются, сопровождаясь взрывом смеха. — Ну да, ты поймал меня с поличным, Феликс! — Я так и знал, — качает он головой, притворно прыская в кулак. Настает неловкая тишина, нарушаемая лишь трещанием веток, охваченных огнем. И я с опаской завожу давно интересующий меня разговор: — Феликс?  — Мм? — Как ты попал в Нетландию? — Глаза охотника мгновенно темнеют, становясь из искрящихся янтарных светло-коричневыми. Я чувствую горечь своей правоты в предположение, что это глубоко личная тема, но желание знать о его таинственной персоне слишком сильно. — Прости, я пойму если ты не захочешь мне рассказать об этом. Всё нормально, просто я ничего о тебе не знаю, кроме того, что ты сильный и благородный парень, охотящийся в местных лесах.. Не знаю, где твоя семья, помнишь ли ты её вообще? Как вы познакомились с Пэном?.. — я замолкаю, дожидаясь того, что ответит Феликс, но он безмолвен, а взгляд его далек, словно он окунулся в воспоминания, и дороги назад для него сейчас не существует. Тоска грызет изнутри как трусливая шавка, от чего ход мыслей только ускоряется, напоминая хитрый механизм с бешено крутящейся матрицей.  — Шла зима 1510 года, время нескончаемых войн, мятежей и раздора. Чтобы выжить людям приходилось лезть из шкуры вон или ступать на скользкий путь грабежа и разбоя, что безусловно выбирали многие. За какие-то несколько лет нашу деревню наводнили мошенники и воры, желающие ободрать знать и простолюдин своими фокусами.       Они умели завлечь публику, да это и не составляло труда, зевак всегда хватало. Система проста — пока один показывает представление на сцене, его подручные рыщут в толпе, обчищая карманы. Очень скоро денег стало не хватать, ещё и неурожайный год выдался, зима, голод. Приходилось кипятить хвойные иголки, есть коренья и пожухлую траву, которые удавалось найти под снегом, сгнившие запасы зерна, всё, что только было можно. Ведь дичи не было, даже красногрудую малиновку не подстрелишь, словно вся живность сбежала из лесов. Довольствовались чем могли. Пока не пришли они. — Голос Феликса дрогнул на последнем слове, лицо его к тому времени приобрело пепельно-белый оттенок, взгляд был отстраненный, а вены на шее и руках вздулись. Я тяжело сглотнула, чувствуя напряжение, ветающее в воздухе как от удара молнии. — Однажды днем поднялся сильный ветер, который со свистом вздымал снежный наст, налетели черные, как зимние ночи, тучи, и началась буря. Женщины и старики спрятались по домам, запирая плотно ставни, пряча детей, разводя огонь и готовясь к несколько дневному прекращению вылазок на улицу, что успело стать для нас обычным делом. А мужчины, которые остались в деревне, отправились помогать тем, чьи дома не выдержали предыдущей бури и их не успели починить. Но как стремительно и неожиданно буря началась, так она и утихла.       Я помню, как робко и опасливо шагал по заметенной дорожке, мои ноги разъезжались в стороны, но я стоял крепко, ни разу так не упал. Направлялись мы на площадь с мамой, чтобы разыскать отца. Я помню её теплую ласковую ладонь у себя на плече, что крепко сжимала его, боясь меня потерять, боясь того, что я не доживу до весны. Но у меня было больше шансов, чем у многих ребят в деревне, я был сильнее их, как я думал и поэтому скидывал ладонь матери с плеча, говоря, что не стоит беспокоиться обо мне. Я буду жить. Она с улыбкой кивала головой, мол и не сомневается. Но я не верил ей, принимая всё за прикрытую заботу и желание оберегать своего ребенка, никогда не отпускать его, и поэтому хотел стать как можно скорее взрослым. Всё это было огромной ошибкой маленького девятилетнего ребенка. Постепенно все люди собрались там, с радостью прижимая к груди мужей, не выпуская детей из виду. Отец шел последним от дома Эйхенов, и я тогда вырвался из рук матери, бросаясь к отцу. Он поднял меня, прижимая к себе со словами, что всё обошлось на этот раз, всё хорошо, я лишь прижался к нему сильнее, не веря что это конец. И был прав.  Внезапно послышался жалобный вой, перерастающий в скулеж, как будто забивают до смерти какую-то собаку. Всё обратили взгляды в сторону, от куда он доносился. Тогда из толпы вышла пара мужчин, которых я уже видел. Это были сапожник Эрик, чинивший однажды у нас обувь и мужчина, работающий в шахтах, имени которого я не знал. Они переглянулись и отправились на разведку в чащу. Все умолкли, чувствуя, что что-то неладно. И лишь когда до меня дошло, что все собаки в деревне замерзли насмерть или умерли от голода, как раз в это время выбежал из леса Эрик, весь в крови, дико кричащий от боли, что неудивительно при отсутствии одной ноги. Он пал ничком в снег, извиваясь в агонии и захлебываясь собственной кровью.       Тогда в толпе раздавались крики ужаса, плач, и началась жуткая суматоха, все бросились к домам, кто прятаться, а кто за вилами и факелами. Отец тогда крикнул нам, чтобы мы возвращались домой, потому что волки вернулись. Мать схватила меня за руку, подталкивая в сторону дома, я не хотел бросать отца, но и противиться ему не мог. Мама буквально волочила меня по улице, когда позади послышался снова пронзительный вой. В этот раз он превратился в разъяренный рык, накрывший всю округу. Обернувшись, я увидел как из леса выскакивают черные псы с горящими адским огнем глазами, с чьих пастей стекала кровавая пена, а лапы увязали в снегу. Неизвестные существа вроде полуволков с шипами на хвостах, выпирающими как иглы позвонками в спине, были и те, кто не имел глаз, зато у них были несколько рядов зубов или прочие дополнительные конечности. Всё они бросились на жителей нашей деревни, но их главной целью были дети, они гнали их, отрезая от родителей в лес, как гласит легенда, адские псы гонят до самого Ада. Черные вороны заполонили небо так, что не осталось ни единого просвета, пикируя прямо на людей, выклевывая их глаза, валя с ног налету. Это была Дикая Охота.  И эти твари не сравнятся с ордой призраков, спустившихся с неба... Целые десятки, может сотни, живых мертвецов на вороных конях, из чьих ноздрей валил огонь и дым, спускались на землю, лишь с одной целью — очистить деревню от произвола, всех убить. Мама прикрыла тогда рот ладонью, чтобы я не слышал её отчаянного крика, который всё же донесся до меня неразборчивым бормотанием. Она огляделась по сторонам, прикидывая, успеем ли мы добежать до дома и уйти по подземным туннелям, но нас окружили со всех сторон, времени не было. И тогда мы бросились к ближайшему дому, чтобы укрыться там. Тем временем люди разбегались в панике, становясь жертвами всадников и их верных слуг. Воздух пропитался запахом крови, обагрившей и местами даже растопившей снег, отовсюду доносились крики, рычание, шипение и сумасшедший смех Охоты, горы трупов, нескончаемые нападки сотрясали землю. Мы спрятались за прилавком магазина вместе с ещё одной женщиной, что уже там была и тряслась от ужаса. Никогда в жизни мне не было так страшно. Я буквально ощущал костлявую руку и дыхание смерти у себя на затылке. Но самое ужасное, что отец тогда был посреди этого пекла, защищая нас. За кого я действительно и боялся, так это за него. Внезапно витрина разбилась, и с другой стороны показался всадник. От былых очертаний человека ничего не осталось, лишь тлеющие лоскуты кожи, еле прикрывающие кости, да горящие глазницы с трупным смрадом. Он со смехом, больше напоминающим хлюпанье, накинул стальную цепь на голову этой женщины. Она медленно сдавливала ей шею, та шипела, кричала в агонии, я видел, как она боялась смерти, но это длилось не долго, свет в её глазах померк, а голова отклонилась под невозможным углом. Мать, сидевшая рядом, приоткрыла рот, силясь закричать или позвать на помощь, но мертвец не заметил нас, ни разу даже не посмотрел в нашу сторону. И тогда я ощутил себя мужчиной, человеком, который должен защитить свою семью, это чувство зародилось где-то глубоко в потайных уголках души, вырываясь в виде безграничной любви и желания жить. Я пригрозил ей пальцем, отвлекая от тела и этого существа. Мама посмотрела на меня не сразу, а поняла умысел ещё позже, лишь когда я подобрал осторожно с пола гальку и не бросил её в выломанный проем, где когда-то была дверь, соседнего дома.       Призрак прекратил вглядываться и приближаться к нам, он резко развернулся и направил своего коня в сторону шума. Я с облегчением вздохнул, прикрывая веки. «Ты спас нас, Феликс...»  — послышался горячий шепот матери, переполненный гордостью и благодарностью,  — на губах парня появилась самая счастливая улыбка, что я видела в своей жизни. Он светился изнутри, вспоминая об этом поступке, но его улыбка скорее была похожа на бессмертное пламя, на умирающую звезду... Феликс моргнул, сбивая с себя оцепенение, и молча протянул мне самодельный вертель с готовой птицей. Я благодарно кивнула, хотя рассказ и отбил у меня аппетит напрочь, но я не могла отказать. Пропащий же перевел дух и убито продолжил: — Мое облегчение длилось не долго. С площади послышался крик отца, гласящий о том, чтобы все эти твари возвращались туда, откуда они прибыли. Я не мог сидеть ни секунды. Даже не глядя ни на какие опасности и уговоры матери, я выбежал из укрытия и бросился на голос, но было поздно... Один из призраков остановился, пронзив костлявой рукой его прямо в сердце. По костям побежали ручейки крови, смывая остатки кожи с них, ноги отца подкосились, и он упал на колени, хрипя и заливая снег кровью, лишь тогда эта тварь отпустила его. Неразборчиво прохрипев сквозь сжатые зубы: «Нам никогда не помешают смельчаки. Редко когда кто-то встает у нас на пути.» И потащил его за ворот к своему коню. Последнее, что он сказал мне это: «Береги маму. Береги мою Джульетту...» По его щекам текли слезы, прежде я никогда не видел, чтобы он плакал, но мы оба тогда понимали, что больше не увидимся. Я хотел было броситься вдогонку, но кто-то схватил меня, не давая такой возможности. Я бессильно барахтался, задыхаясь от жгучих слез, и ничего не мог поделать. А всадники с Адскими псами тем временем уже взмыли в небо исчезая на ходу, словно их и не было.  Тогда я потерял часть самого себя, и тогда моя мечта исполнилась — я вырос и уже не мог смотреть на всё прежними глазами. Жизнь потеряла для меня свои яркие краски. Долгое время я не мог смотреть в глаза матери, ведь отец не вернется, и всё из-за меня, из-за того, что я его не спас... Как оказалось позже, призраки Дикой Охоты  были лишь предвестниками, грядущей беды. Многолетней войны и тирании двух соседних королевств, между которыми лежала наша деревня, кто и пострадал больше всех.       Поля горели, что не день — все новые набеги враждующих сторон, а мы — эпицентр их раскола, их вражды. Когда стало совсем невыносимо, когда есть было совершенно нечего — мама сильно заболела, ослабев из-за отдачи последних крошек еды мне и подхватила хворь. Лекарств не было, я своими силами пытался сбить жар, боролся до последнего, но ничего не получалось, она сгорала на глазах. И спустя два дня умерла. Это был конец лета, начало осени, тот чудесный период, когда трава ещё зелёная и сочная, цветы продолжают благоухать и прорастать тут и там, а багряно-золотые листья уже укрывают землю, готовясь к зиме. Её любимое время. Было. Я похоронил её на лугу, осыпав полевыми цветами, думаю, именно тогда моя жизнь превратилась в существование. Я не сдержал слово, я не спас её и отца. Остался совершенно один, посреди разжигающейся войны семнадцатилетним парнем, не знающим что делать. Стоя на берегу реки, я как-то размышлял, нужен ли мне камень? Нет. У меня на сердце было достаточно тяжело. Оно само потянуло бы меня на дно. Но зайдя в воду где-то по пояс я понял, что не смогу этого сделать. Я не смогу даже уйти из жизни, я буду мучиться вечно, я слаб и ничтожен в своем бездействии. Тогда-то я и призвал тень Пэна, поразительно, но она прилетела и забрала меня сюда, — закончил печально Феликс, облизывая судорожно губы. И впервые за всё это время посмотрел на меня. — Это так чудовищно несправедливо, Феликс!... Мне так жаль, но это не твоя вина. Ты сделал все, что мог, возможно, если бы не ты, то твоя мама не прожила даже столько и я не встретила бы тебя. Не кори себя. Даже не знаю, что сказать... — начала я, утирая тыльной стороной ладони слезы, неизвестно когда, застелившие глаза. И потянула руки, обнимая парня. — Ничего не нужно говорить. Я и так знаю, что смерть забирает только лучших, — прошептал Феликс, подаваясь в ответ. Я положила голову ему на плечо, гладя руками его по спине, чтобы хоть как-то заглушить боль утраты, хотя знала по своему опыту, что это невозможно. Теперь это будет преследовать всю жизнь, а в Нетландии это вечность. При этом задаваясь вопросом, как он смог это пережить, смерть одного родителя — огромная потеря, а двух — это действительно трагедия. POV: Автор Если бы Венди сейчас могла посмотреть Феликсу в глаза, то заметила бы в них слёзы. Но его беззвучные рыдания останутся вечной тайной бытия, они будут храниться там надежно, под замком, в недосягаемости чьих-либо взоров. И Венди никогда не узнает, о том что случилось, как он ненавидит себя, как ему больно до сих пор....