XXXVIII. Flowers blossom towards the night
22 июня 2016 г., 21:20
POV: Автор
Тем временем в лагере.
Высокая фигура мечется по комнате с такой скоростью, что становится расплывчатым пятном, ерошащим белоснежную копну волос, заламывающим локти от досады и негодования. Он не чувствует привычной близости Пэна, которая порой как проволока холодит и испещряет кожу ссадинами, а реже, но все же дарит то чувство уюта, которое не знал и не знает ни с кем другим, он стал его семьей и пользуется этим. Ловко манипулируя и поворачивая в свою пользу. Но ему все равно, он терпит, стиснув зубы, слишком сильны привязанность, доверие и нечто, от чего в груди сейчас щемит, паля как на солнцепеке. Опустошение — вот что переполняет пропащего. Совершенно безграничная пустота, от которой произрастает паника. Он просто обязан что-то сделать! — Феликс, — спокойно зовёт настойчивый грубый голос в конце комнаты. — Феликс! — раздается другой уже громче и значительно ближе. Не каждый здесь осмелится поднять голос на заместителя вожака, только он. Крис. — Что вам нужно от меня? — глухо спрашивает блондин, замирая на месте в неуверенной позе. Его голова повернута в противоположную сторону от ребят, руки опираются о стол, словно он боится упасть, а лицо еще сильнее осунулось, на него жалко смотреть. Чья-то широкая ладонь ложится ему на плечо, заставляя инициативно дернуться, но это всего лишь его собрат по несчастью, который назойливо хочет помочь. — Парни в замешательстве как и мы. Пэна давно не видно и не может быть, чтобы он пропустил ночное веселье... Только если он не на острове, — запинается Крис, пожимая плечами: —Где он? Что прикажешь делать? Феликс лишь сейчас оборачивается с пустым, ничего не выражающим лицом. В каждом его жесте сквозят тоска и усталость. Он смотрит в древесно-коричневые глаза Криса, вспоминая, каким он был, когда только прибыл — испуганный, побитый, уже растоптанный свинцовыми несправедливостями жизни. Тогда что-то зацепило цепного неподступного пса, и он помог новичку выжить, первая неделя для многих становится последней. А сейчас он сильнее его и изо всех сил старается не выказать своей тревоги относительно приятеля. — Еще рано бить набат, Пэн как всегда, без предупреждения, куда-то скрылся. Его душе не терпится прикоснуться к свободе, мы все знаем его тягу... К необдуманному, — натянуто улыбается Феликс, похлопывая Криса по спине и обращается к пропащему в дверях, что нервно бормочет в пол голоса: «К необдуманному? Скорее к невозможному.» — Скажи всем, чтобы продолжали веселиться, у Питера есть дела, и он не может сейчас присутствовать.— Высокий грузный парень повинуется, коротко кивая. Он тяжело бредет к выходу, запинается о ковер и чуть ли не падает, с грязными проклятиями покидая дом. Блондин лишь качает головой ему вслед, потирая переносицу. — Как ты? — интересуется Крис, когда они остаются наедине. — Я уже все сказал. — Я спрашиваю не про Пэна, а про тебя! — повышает тон пропащий, испепеляя взглядом не особо разговорчивого собеседника. Феликс удивленно поднимает брови, сейчас он не в том настроении, чтобы с кем-то откровенничать. — Со мной все нормально, — сухо отрезает охотник тоном, не допускающим еще каких-либо расспросов и прислушивается. Рычание — плохой знак. Крис собирается что-то добавить и судя по сведенным бровям — далеко не лестное, но Феликс его опережает. — Разговор окончен, иди, — И замечая, как угрожающе задрожала дверь, почти срывается на крик: — Живо! Пропащий непонимающе озирается, но припускает бегом. Напоследок он загнанно глядит на своего друга и скрывается за дверью, еле удержавшись, чтобы не хлопнуть посильнее. В это же время в комнату с ни с чем не сравнимым ревом врывается существо, чье тело покрывает короткая черная шерсть, лапы увенчаны длинными когтями, ребра можно пересчитать с одного взгляда, из спины торчат зазубренные позвонки, словно пики, а глаза отбрасывают всполохи лютого пламени. Адский пес молниеносно перемещается по комнате, ища обидчика, но его и след простыл. — Вовремя смылся, почему ты не дал мне растерзать его на куски? — шипит существо металлическим тоном, прерываемым клацаньем зубов. Затем тварь облизывается, от чего Феликса передергивает еще сильнее. — Он не ходячее мясо, чтобы ты набивал брюхо, — с отвращением произносит блондин. — Запомни это! — Да, хозяин, — существо теряет свою гордость и как обыкновенная собака пригибается к полу, на четвереньках ползя к Феликсу в знак повиновения. Тот прикрывает глаза от изнеможения, прислоняясь бедром к краю стола. И тихо шипит когда спинные позвонки пса проходятся по его ноге. — Ты мог бы изменить личину, а то смотреть тошно, — грубо бросает пропащий, с пренебрежением наблюдая за тварью, что вьется вокруг его ног. — Как прикажет хозяин, — покорно цедит существо и на глазах все шипы и кости пропадают, втягиваясь на свое место и тонут под густой волчьей шерстью. — Так-то лучше, — говорит Феликс, нервно облизывая пересохшие губы: — А теперь разыщи Пэна, последний раз он собирался навестить нашу пленницу на корабле, все ясно? Существо принявшее личину волка неопределенно фыркает и охотник со словами: «Вперед.» - Настежь распахивает дверь; волк тут же выбегает, мягко ступая по рыхлой земле, чтобы его не было слышно. Единственное, что отличает его от неприметного зверя — огонь во взгляде, который невозможно скрыть. И вот он пропадает в зарослях, что надежно смыкаются вокруг, скрывая от чужих взоров. Блондин глубоко вдыхает ночной воздух, чувствуя как горло сжимается и медленно расслабляется. Его мысли далеко и кружатся они исключительно вокруг своего кукловода. POV: Венди Тьма, непроглядная тьма вокруг, которая как бархат стелется по коже, где я? Ни единого запаха, звука или хотя бы дуновение ветерка, которые бы натолкнули на воспоминания о чем-то знакомом, но нет. Мне приходится идти на ощупь, я слепо машу руками, не натыкаясь ни на одну преграду, что уже само по себе весьма странно. Это длится долгое безмолвное мгновение, прерываемое беззаботным тоненьким женским смехом, глубоким басом и редкими промельками света, за которыми я гонюсь, задыхаясь, и все равно упускаю. Но... Мне не страшно, я не чувствую почти ничего, словно сердце вырезали из груди. Лишь трезвость разума не дает пуститься во все тяжкие. Я мысленно прокручиваю раз за разом вечер, чтобы выкроить мельчайшие детали и воплотить их в стройный ряд петель на шитом полотне. Вспоминаю силу и мастерство рук, обжигающие прикосновения губ, шепот, как рокот волн перед бурей и вспышка наслаждения, что свинцом разлилась по телу, а затем... — Здравствуйте, мисс, — я молниеносно оборачиваюсь на тихий, но строгий и по-своему громкий голос, как пораженная громом. Прямо передо мной стоит пожилая женщина; небрежный пучок черных с частой проседью волос, по смуглому лица пляшут отблески свечи и маслянисто-карие пронзительные глаза, смутно кого-то мне напоминают. — Анетт, ты ли это?... — неуверенно шепчу я, разглядев то неуловимо знакомое в огрубевших чертах лица служанки. — Да, мисс, это как видите я, — коротко кивает она, слегка приседая. — Где мы? — с придыханием произношу я, нетерпеливо подаваясь вперед. Анетт молчит, поджав губы, на что я настойчиво повторяю, ощущая тревогу, от которой плывет перед глазами. — Частилище. Это пространство между жизнью и смертью, все души, чей путь не окончен, чьи дела не выполнены, попадают в подобные места, в зависимости от того, где они умерли. Напряжение становится ощущаемым, когда плечи сводит судорогой, и тогда я распрямляюсь, запрокинув голову; сказать, что я поражена — все равно, что ничего не сказать. Я нервно провожу рукой по волосам, но ничего не ощущаю и тогда опускаю взгляд на свои руки. От них исходит голубое свечение, а обычная бледность стала мертвенной, даже хуже — я вижу сквозь них, как через запотевшее стекло. Глухой полувсхлип-полувскрик вызывается из груди, я качаю головой, не веря, это невозможно... Впервые мне противно даже смотреть на себя, вот что значит, стать тенью самой себя и быть обреченной на вечные муки. Анетт что-то говорит, но я вижу лишь еле различимые движения губ и сделав уже не необходимый вдох, переспрашиваю, что она сказала. — Ты еще можешь спастись, если найдешь дорогу обратно, — говорит ровно служанка, — Но это непросто. Никто понятие не имеет как это сделать, нет никакой инструкции или образца действий, придется довериться самой себе. Какое-то время я осмысливаю сказанное, кусая и облизывая губы, а потом паника берет верх; я лишь разворачиваюсь и обращаюсь в бегство, слыша вслед наставления о том, что никто не должен меня увидеть, иначе телом может завладеть другая душа, и тогда я останусь тут навечно.***
Бег переходит в трусцу, потом шаг и наоборот, но ничего не меняется. Вокруг ни души, лишь редкие плотные силуэты людей в темноте, как мужчин — чаще всего яро о чем-то спорящих или рассуждающих с самими собой, так и женщин, чей истерический плачь или хохот полны отчаяния, это рвет душу в клочья. Нагнетающая атмосфера порождает страх, страх быть найденной заблудшими душами, потерянной, заточенной здесь и забытой всеми. Я не знаю, когда меня покидают все волнения и переживания, чем дольше я нахожусь тут, тем меньше во мне остается живого. Все чувства как отливом смывает. От этого осознания легкая дрожь пробегает по спине, и я радуюсь ей, как старому другу. Со временем и разум начинает играть со мной в игры, подкидывая головоломки, на которые нет ответа. Кажется, будто пространство вокруг, как воронка, что перенесла нас в Сноувуд, засасывает меня. Хочется обнять себя руками, но они пройдут сквозь. Тогда я продолжаю идти и вновь останавливаюсь лишь тогда, когда возникает вопрос: «Где я?» Почти сразу в памяти всплывают образы служанки, которая, можно сказать, протянула мне руку помощи, а я взяла и убежала. Ничего не сказала, не смогла совладать с эмоциями и теперь не знаю, что делать. И даже эти воспоминания теряют свою свежесть, как капля утренней росы, высыхая на солнцепеке. Что-то не так, не могу объяснить и понять, но точно знаю, все мои умозаключения и ощущения сводятся к этому. Я борюсь сама не зная с кем или чем, держу все при себе изо всех сил, повторяя вслух все, что помню и уже не боюсь ничего, лишь забыть кто я и какова моя цель. А моя цель — найти отсюда выход, найти дорогу назад и не потерять себя на этом пути.
