Ты — только моя пища

       На ярмарке было очень шумно. Тут и там ходило множество людей, лихорадочно скупая товар по низким ценам; бегали бездомные, худые, облезлые собаки, стараясь найти, вырвать еду с прилавков или из рук маленьких детей. Купцы громко расхваливали свой товар, стараясь перекричать друг друга; громко ржали их лошади. Дурдом. Вонь от лошадиного навоза и табачного дыма заставили меня поморщиться. — Не дёргайся, — прошипел Кэр, злобно ухмыляясь.       Он вёл меня, больно сжав за плечо, лихорадочно осматриваясь по сторонам. Горько усмехаюсь. Адель и Кэр решили меня продать. В то самое время, как они об этом сообщили, у меня не стало родителей.       Пустота. Вот что я чувствовала в тот момент. Как будто безвозвратно была потеряна часть души. Мне абсолютно безразлично, что со мной будет дальше. Отрешённо замечаю, что мы уже подошли к той части ярмарки, где продавали живой товар. Сотни женщин и детей, мужчин и стариков были выставлены на продажу. Лица одних выражали скорбь и ужас, другие успели смириться со своей судьбой и теперь стояли или сидели, склонив голову. Работорговцам было плевать на чувства этих людей. Им было не до того, разлучают ли они мужа с женой, мать с дочерью, сына с отцом. Для них невольники были всего лишь скотом, товаром, за который эти люди получат огромные деньги.       Кэр ещё сильнее сжал моё плечо. Наверное, останется синяк. Он тащил меня в самую глубь, при этом искал что-то. Или кого-то. Совсем рядом слышу детский плач. Пятилетняя девочка с неровно постриженными волосами цвета коры дуба отчаянно держится своими маленькими ручками за подол длинной сорочки женщины, видно, её матери. Но её грубо хватает за шиворот её новый хозяин и тащит подальше. Несчастная мать тянет руки в сторону дочери, зовёт по имени, горько плача, за что получает удары хлыстом от недовольного работорговца. Рабы должны быть тихими, покорными.       Тем временем слышу радостный смех Кэра, который ускоряет шаг. Замечаю, что мы подходим к мужчине лет сорока, с грязными каштановыми волосами и карими глазами. Его нос напоминал своей формой грушу, был обсыпан прыщами. Увидев нас, он улыбнулся, показав кривые жёлтые зубы. — Рад Вас видеть, мистер Гехабит, - учтиво хрипит он, сплёвывая слюну. — Привёл? — Вот, полюбуйтесь, — мой «отец» пихает меня в спину, поближе к работорговцу.       Тот довольно хмыкает и тянет ко мне свои руки. Прикрываю глаза, делая шаг назад. — Действительно хороша девка, — гогочет мужчина с носом-грушей, облизнувшись. — Много за неё получу. Особенно благодаря цвету волос. Как договаривались? — Конечно, — слышу, как позади меня ухмыляется отец. — С тебя семьсот тысяч золотых.       Работорговец без лишних слов вынимает из кармана мешочек с золотыми монетами и протягивает их Кэру. Тому понадобилась пару минут, чтобы пересчитать деньги, развернуться и уйти. Поворачиваю голову в его сторону, безразлично провожая взглядом его отдаляющеюся фигуру. Вот и всё. Как просто — взяли и продали. — Я тебя в два раза дороже продам, — ржёт торговец, схватив меня за подбородок, внимательно всматриваясь в лицо; от него ужасно воняло потом и дешёвым табаком. — А то и в три. Дэн, уведи товар в барак. Завтра выставлю на продажу.       К нам подбегает парень лет пятнадцати-шестнадцати с взлохмаченными волосами всё того же каштанового оттенка и смуглой кожей, карие глаза смотрели на всё как-то устало. На нём была белая льняная рубашка с закатанными рукавами, потрёпанные старые джинсы и соломенные сандалии на ногах. Осторожно взяв меня за локоть, парень отвёл меня в сторону. — Пошли быстрее, если не хочешь получишь от него хлыстом по башке, — устало прошептал он на мне на ухо. — Не бойся меня.       Я как бы и не боялась. Мне абсолютно безразлично, что работорговец сделает со мной дальше. — Шевелись, курва! — слышу крик работорговца, а следом ужасный звук хлыста, рассекающего воздух. — Здесь тебе не подиум.       Шиплю от боли, зажимая свободной рукой рану от хлыста на плече. — Я же сказал быстрее, — пожимает плечами Дэн, так его звали, помню. — Он любит, когда то, что он сказал, исполняют беспрекословно.       Молчу, смотря вперёд. До барака мы дошли быстро. Коричневая краска давно была ни к чему не годна и теперь просто облезала. Деревянная дверь давно прогнила, запиралась на не более прогнивший засов. Возле дверей караулили два амбала-охранника, которые при нашем появлении поспешили открыть дверь. — Удачи, — шепчет каштановолосый, перед тем, как запихнуть меня внутрь.       К чему это вообще? Но увидев остальных пленных барака, я поняла, что удача и нож, как минимум, мне необходимы.