Враги

      Вильгельм, держась за поручень, осторожно сошел на перрон и осмотрелся. В уши сразу же ударил шум большого города. Перед глазами проносились люди, в спешке не замечая знакомых и не обращая внимания на окружающих. Платья, костюмы, кители, шляпки и фуражки — все смешалось в пестрое пятно, словно краски на палитре неаккуратного художника. Вильгельм закрыл глаза, почувствовав, что кружиться голова. Он уже успел забыть, что такое повседневная гражданская жизнь, с ее суетой и глупостью. Забыл шум большого города, с толпами людей на вокзалах после бескрайних, однотонных просторов России, когда на протяжении ста километров считается большой удачей встретить на своем пути небольшой поселок. — И долго мне еще тебя ждать? — распахнув глаза, Вильгельм увидел своего отца. Со дня их последней встречи он ни сколько не изменился: все такие же светлые, идеально зачесанные назад волосы, застегнутый на все пуговицы, с вычищенными наградами, мундир и недовольное выражение на лице. — Я опаздываю на работу. — Я тоже рад тебя видеть, отец. — Идем к машине. Ты даже не представляешь, как мать волновалась, когда узнала, что ты ранен, — лицо Гюнтера на миг смягчилось. Он приобнял сына и направился к выходу с вокзала. — Как ты? — Если не смотреть в зеркало, то сносно, — Вилли усмехнулся, вспоминая запавшие глаза и резко выпирающие скулы на осунувшемся лице.       Повисло неловкое молчание, всегда возникающее при общении отца с сыном. Парень смотрел по сторонам, окунаясь в атмосферу родной страны. Только сейчас он понял, как соскучился по немецкому языку, людям, культуре. Проходившие мимо девушки игриво улыбались ему, бросая заинтересованные взгляды на мундир с приколотой к нему наградой. Уже садясь в машину, Гюнтер неожиданно сказал: — Я горжусь тобой, сын. Штандартенфюрер Мольтке очень тебя хвалил. — Попробовал бы он не похвалить сына обергруппенфюрера, — проворчал Вильгельм, надеясь, что отец его не услышит.       Сидя в машине, никто не решался разбить гнетущую тишину, каждый думая о своем. Мимо проносились дома, скверы и парки с аккуратными, выкрашенными в белый цвет лавочками, магазины с яркими вывесками, здания театров и кино. Вилли твердо решил, что как только он доберется до кистей и красок, обязательно нарисует пару городских пейзажей. Постарается закрасить весь ужас войны, осевший у него глубоко в сердце, фасадом какого-нибудь старинного дома.       Многие считают, что цвет войны красный, как кровь и огонь. Но проведя на войне два года, Вильгельм понял, что это неправда. Цвет войны — это цвет грязи. Грязи, в которую ты готов зарыться с головой, прячась от артобстрела, в которую по колено проваливаются ноги и в которой вязнут даже танки. Любой солдат с ног до головы вымазан в грязи, и в ней же он находит вечный покой, когда его кровь тонкой струйкой течет по этой вязкой кашице, впитываясь в землю. Вильгельму казалось, что вся его жизнь теперь заляпана этой темной вязкой массой, от которой нельзя отмыться или закрасить яркими красками.       Оторвавшись от проносящегося за окном пейзажа, он посмотрел на отца. Теперь вблизи можно было рассмотреть появившееся морщины и синяки под глазами, на лбу появились залысины. А в глазах уже не было такой уверенности в собственном могуществе и силе. Перед ним сидел не некогда грозный обергруппенфбрер СС, а уставший, согнувшийся под тяжестью проблем старик. Вильгельму вспомнились когда-то давно услышанные слова, что нет ничего страшнее стареющего льва. Сердце заполнило щемящее чувство жалости к отцу. Каким бы он не был человеком для других, свою семью Гюнтер всегда любил, ставя выше всех остальных приоритетов.       Чтобы хоть на миг нарушить гнетущую тишину, Вилли задал давно волнующий его вопрос: — Как мама? — Бывало лучше. Боли вновь появились. Врач говорит, твой приезд может помочь. Ты самое дорогое, что у нее есть. Оставшуюся часть пути никто не произнес ни звука.

***

      Не успел Вильгельм толком выйти из машины, как попал в крепкие объятья матери. Женщина, не выдержав, уткнулась в грудь сыну и расплакалась. — Живой, — Лаура взяла лицо сына в ладони, нежно глядя на него снизу вверх. На некогда красивом лице расцвела улыбка. На болезненно румяных щеках блестели не успевшие высохнуть дорожки слез. — Как я боялась, как волновалась, но теперь ты со мной. Сынок, — женщина не выдержала и вновь расплакалась, пригнув голову сына себе на грудь. — Мам, не надо. Тебе вредно переживать, — Вильгельм осторожно вытер слезы матери. — Лучше пошли в дом, я покажу, что привез тебе из России.       Еще зимой 41 года в одной из деревень Вильгельм встретил женщину, до войны работавшую на фабрике шерстяных шалей. За офицерский паек она согласилась отдать один из платков. На белой ткани, словно иней на стекле расползался сложный голубой узор. Сказочные цветы с изогнутыми резными лепестками и снежинки с острыми тонкими лучиками. Вильгельму показалось, что ничто не сможет символизировать Россию лучше, чем этот пуховый платок, способный уберечь от зимнего холода.       Успокоившись и перестав плакать, Лаура потребовала от сына полного пересказа всего, что случилось с ним за эти два года. Не затрагивать тему военных действий, Вильгельм рассказывал солдатские истории, стараясь выбирать самые веселые и при этом не пошлые. Получалось с трудом, и вскоре запас баек иссяк. — А как сражения? Очень опасно? Ты часто рисковал? — Вилли вздрогнул. Перед глазами пронеслись утонувшие в снегу блиндажи, вой сирены и артобстрелы. Но от вранья родной матери его спас рев мотора за окнами. Через секунду дверь открылась, и на пороге возникла фигура. — Вилли! — Пауль бросился к Вильгельму и крепко обнял. — Боже мой, что я вижу, — он отстранился и заглянул в глаза фон Корфа. — Фрау Лаура, вы тоже это видите, он стал настоящим солдатом, как истинный фриц. Все рассмеялись. Вильгельм выдохнул — беда миновала.       Пауль Мюллер невысокий и коренастый мало походил на арийца, каким его рисовала пропаганда. Черные, жесткие волосы курчавились, непослушными прядями спадая на широкий лоб. Все его лицо будто было вытесано неумелым скульптором, который, разочаровавшись в своем творение, оставил его, надеясь завершить работу потом, да так и забыл. Густые брови, крупный с горбинкой нос — все эти черты по отдельности могли показаться не привлекательными, но собранные вместе на одном лице придавали своему хозяину обаяния. Но самой примечательной чертой этого человека были голубые глаза, ярко выделяющиеся на смуглом лице. Благодаря их цвету, Пауль в свойственной ему шутливой манере говорил, что у него душа истинного арийца, что подтверждают глаза, ее зеркало. — А это на много важнее бледной вытянутой рожи и белокурых волос, — весомо добавлял он, глядя на высокого, светловолосого Вильгельма, словно сошедшего со страниц пропагандистской газеты. Мюллер отошел от друга, рассмотрел его с ног до головы и объявил приговор: — Ты похудел и еще больше стал походить на гоблина. — А ты разжирел и стал неотличим от тролля. Лаура покачала головой, со счастливой улыбкой глядя на дружескую перепалку: — Мальчики, давайте не при мне. Я пойду, распоряжусь насчет ужина. Поль, ты же останешься на ужин? — Конечно, фрау Лаура. Я с дороги ничего не ел. Уже поднимаясь по лестнице наверх, Вильгельм не удержался и спросил: — Что тебя привело из Берлина в нашу глушь? — Старого друга встретить, — Мюллер широко улыбнулся, а Вилли скептически приподнял бровь: — Завтра мы всей семьей переезжаем в пригород Берлина. — Какой ты все-таки зануда, — Пауль укоризненно посмотрел на друга. — По делам фабрики отец отправил.       Вильгельм распахнул дверь своей комнаты. Все лежало на своих местах, будто он только час назад вышел, чтобы погулять. На столе лежала стопка так и не прочитанных книг, на мольберте стояла недописанная картина, какой-то глупый натюрморт. Краски, палитра, кисти — все лежало так, как Вильгельм бросил их два года назад. А на полу стояли незаконченные пейзажи и портреты. Бросив вещмешок на пол, парень по военной привычке завалился на кровать прямо в сапогах, чувствуя, как мягкая перина принимает его в свои объятья. — Ну и бардачок у тебя здесь, приятель, — вошедший за ним Пауль присвистнул. — Кстати, ты мне подарок привез? Ты ведь обещал. — Там, — Вильгельм, не вставая с кровати, махнул в сторону, где оставил вещмешок. — Только смотри не разбей. — Неужели это то, о чем я подумал, и ты привез мне русской водки? — Кое-чего покруче. Русские называют это самогон.       Пауль радостно начал копаться в вещмешке, но вытащил на свет отнюдь не стеклянную бутылку, а маленькую карточку. — Что это за девушка, и почему я нечего о ней не знаю? — Мюллер развернулся к Вильгельму, недовольна глядя то на него, то на изображение на карточке. — Я ошибался в тебе Вилли, ошибался все двадцать шесть лет. Оказывается, ты способен найти себе девушку.       Фон Корф вздохнул, повернувшись на спину, сложив руки на спине: — Почему ты просто не достал свою водку? — Я требую рассказа.

***

      Вильгельм наблюдал за перепалкой двух солдат. Пусть он не понимал слов, но интуитивно чувствовал — решается его судьба. Самым заветным желание, как не странно, было, чтобы его пристрелили, избавив от мучений. Рану словно жгло огнем, было тяжело сделать вздох, и с каждым новым приступом кашля выхаркивались сгустки крови.       Но русские решили иначе. Один из них что-то сказал другому, поднял офицерский пистолет и, развернувшись, пошел к остальным, не заметив, что у него из кармана выпала карточка. Стараясь отвлечься от боли, Вильгельм проследил траекторию ее падения. На фотографии была запечатлена совсем юная девушка. Она сидела на высоком стуле, в пол-оборота, скрестив руки на коленях. Волосы, завитые в крупные локоны обрамляли лицо. Вздернутый маленький носик, тонкие светлые, почти не видные брови, круглый с ямкой подбородок, болезненно хрупкую и изящную — девушку нельзя было назвать красивой, если бы не глаза. Большие, с поволокой, в окружении густых длинных ресниц — они притягивали взгляд, очаровывали, даже несмотря на то, что это всего лишь фотография. Собравшись с силами, Вильгельм поднял карточку с земли и спрятал в карман, пообещав себе, что если выживет, постарается нарисовать портрет незнакомки

***

— Только такой придурок как ты, мог влюбиться в фотографию. Вильгельм неодобрительно посмотрел на друга и, резко поднявшись, вырвал из его рук карточку. — Я не влюбился. Это интерес художника, волнение ученого открывшего неизвестным вид бабочки, — парень посмотрел на скептически настроенного Пауля и добавил: — И в конце концов, тогда я думал, что умираю. Имел я права на причуды? — Ну, тогда конечно, — Мюллер посмотрел на друга, и оба рассмеялись. — А что если ты еще встретишь свою бабочку. Что ты на это скажешь, естествоиспытатель? — Провоевав два года, я уже ничему не удивлюсь. — С этими русскими всего можно ожидать.