Замок в небесах

Луну затягивали тучи. Иногда она то одним, то другим белым краешком выглядывала из-за них, и тогда от кривых деревьев, рассаженных по аллее близ старой церкви, стелились по земле уродливые черные тени. Лес позади аллеи был полон осенних звуков и запахов – срывались тяжелые капли с веток, с шорохом вспархивала ночная птица, журчал между преющими листьями жалкий ручеек под каменным мостом. Пахло грибницей и сыростью. Из далекого Виндхейма доносился еле слышный лай собак. Сгоревшая церковь возвышалась над лесом, как печальный памятник похороненным амбициям покойной королевы. Гатс досадливо цыкнул зубом, в сотый раз поправил меч за спиной. Потер шею – ее все еще саднило. – Не нервничай, – шепнул Гриффит, опираясь на каменную тумбу. В зубах он мусолил пожухлую травинку. – Не люблю этот мост. – Знаю. Фосс тоже не любит. – Ну, еще бы. – Только не начинай снова, – попросил Гриффит. – Так было нужно. По сути, тебе плевать и на королеву, и на графа. Ты пожалел мальчика. А я слишком поздно это понял. – Я вообще-то молчу. – Слишком красноречиво молчишь. Гатс хмыкнул, забрал из зубов Гриффита травинку и сжал ее в кулаке. – Не самый уместный треп перед нашим делом. – Не так просто выбрать уместную тему для трепа в засаде, – согласился Гриффит, и Гатс рассмеялся. Луна снова выкатилась из-за тучи – и вдруг мигнула два раза, точно что-то большое, темное на мгновение закрыло ее крыльями. Гатс поднял голову. И потянулся к мечу. – Эй, Грифф... – Тише. – Там, в небе! Смотри! – Едут! – прошипел Гриффит. Он толкнул Гатса в сторону и проворно скатился под мост. Гатс покачнулся, но устоял. Снова стало темно, но он изо всех сил вглядывался в темное небо. Ему не показалось, он был уверен. Он точно заметил... Огромную тень в небе и раскинутые в стороны крылья. – Гатс! – отчаянно позвал Гриффит. Топот копыт, еле слышный мгновение назад, все приближался и приближался. В конце аллеи показалась несущаяся карета. За ней скакал небольшой отряд. Джудо и Каска вылетели из леса с разных сторон, как и договаривались, наскочили на конников, смяли их, вдвоем стоя целого полка. Гатс, ждущий позади моста, заступил путь экипажу. Лошади не могли повернуть в узком месте, поэтому Гатс просто повис на упряжи коренника. Возница в ужасе натянул поводья. Гатса протащило вперед, но свое дело он сделал – карета остановилась. Кучер повернулся, потянулся дрожащими руками к лежащему под ковриком самострелу. – Только прикоснись, и я засуну его тебе в задницу, – пообещал Гатс. Гриффит выбрался из-под моста, отряхивая руки и испачканные колени, распахнул дверцу и сразу же проворно отклонился назад. Болт просвистел мимо и ударился о каменную тумбу. Послышался женский вскрик и шелест платья. – Мажете, Ваше Величество, – вежливо поклонился Гриффит. – Ах нет, это вы, Фосс! Осторожней с оружием. Вы могли меня убить. – Прошу прощения, граф, – донеслось из кареты, и Гатс увидел, как на подножку выбирается кряхтящий Фосс. Он улыбался, но лысина его блестела от пота. – Я нечаянно. Дрогнула рука! Показалось – разбойники! – Разберемся с вами потом. Вон, – приказал Гриффит, и Гатс шагнул вперед, подхватил Фосса за шиворот и перенес подальше от дверцы. К его изумлению, Фосс немедленно вцепился ему сзади в плащ, будто ища поддержки. – Прошу и вас тоже, – снова поклонился Гриффит. В карете возникла сумятица. А потом на землю выпорхнула закутанная в черный плащ с капюшоном принцесса Шарлотта. Гатс думал: она просто обязана будет без умолку говорить, ахать, охать, ужасаться, лепетать. Он ждал и боялся, что она бросится при всех на шею Гриффиту или, быть может, закричит на него, топнет ножкой... Принцесса только взглянула на Гриффита, шмыгнула носом и встала рядом, придерживая дверцу кареты. Гатс обратил внимание, что она очень бледна, а ее полудетское личико опухло от слез. – Все хорошо? – спросил Гриффит, не отводя взгляда от недр кареты. – Д-да, – Шарлотта тускло улыбнулась. – Спасибо министру Фоссу. Над мостом повисла тишина. А потом очень медленно из кареты на мост выбрался король Мидланда. Рядом с Гриффитом Гатсу часто доводилось видеть Его величество, но его все равно поразило, насколько владыка страны за последнее время сдал. Луна безжалостно высвечивала восковое, как у покойника, лицо, собранное в многочисленные глубокие складки, спускающиеся на грудь, как у старого пса. Глаз короля не было видно – покрытые бородавками веки заплыли, нос заострился, точно клюв хищной птицы. – Ты... – тихо сказал он, поводя носом в сторону Гриффита. – Смерд. Выскочка. Что ты о себе возомнил? Как ты смеешь заступать дорогу своему королю? – Куда вы собрались в ночи, Ваше Величество? – так же тихо спросил его Гриффит. – Куда вы бежите, когда вы нужны вашему королевству? – На колени, – сказал король. – Встань на колени, лижи сапоги и моли, чтобы твоя смерть была не очень жестокой. Гатс поразился: оказывается, в дряхлом теле короля все еще скрывался дух, не позволяющий ему дрожать от страха, окруженному вооруженными противниками. Гатс на мгновение испытал что-то похожее на уважение к владыке Виндхейма, последнему из рода великих королей. Кажется, это почувствовали и остальные. Джудо и Каска, заставившие эскорт спешиться и сдать оружие (Гатс не знал, почему их нельзя было поубивать, но такова была воля Гриффита), застыли в нерешительности. На лице Каски было написано: "Ну я же предупреждала!" – Вы предали свой народ, – очень спокойно сказал Гриффит. – Вы бежите во Вританнис, там вас ждет корабль, чтобы отвезти в теплые страны, в сонные земли. Посмотрите, вот ваша земля. Она напоена кровью ваших людей, сто лет умиравших за королей, она засеяна костями. Виндхейм – город на трупах, и сейчас истощенное королевство смердит, разлагается, как плоть прокаженного. Посмотрите туда. Вот ваши солдаты, ваша армия. Они смотрят на вас... – Армия? Земли? Предки? Что ты знаешь о власти, о жизни, трущобный мальчишка? – глухо сказал король. – Ты, командир над наемниками, быдло такое же, как они? Щенок, одержавший победы в бою, и решивший, что сможет управлять государством так же, как и своей кучкой солдатни? Прочь с дороги! Гатс не успел увидеть движение короля. Оно было молниеносным. Гриффит прижал руку к щеке – от пощечины голова его качнулась, как у куклы. – Отец! – крикнула Шарлотта. – Ну, хоть не удар кинжалом, – пискнул у Гатса за спиной Фосс. Гатс не мог с ним не согласиться. Наверно, министру не следовало открывать рот. Король медленно обернулся к нему. – А, Фосс. И ты заодно с ними, с этой горсткой бунтовщиков? Поэтому-то ты советовал мне уезжать этой дорогой? Подверг опасности жизни короля и принцессы? От Фосса разило потом и страхом. – Вы все умрете, если немедленно не освободите мне путь, – сказал король и шагнул мимо Гриффита, подметая опавшие листья горностаевой шубой. Погладил по боку лошадь, принялся расправлять запутавшиеся постромки. Кучер сидел на своем месте ни жив, ни мертв. – Умрете, но не сразу. Вас будут бичевать, рвать крючьями, палить огнем, сажать на гвозди, выворачивать через задницу кишки, оскопят, вырвут языки, мужественность скормят свиньям, а женщину поставят раком к ослу... Всех, кто не защитил и кто предал своего короля. От его монотонного голоса брала жуть. Кажется, Фосс был уже близок к обмороку. Джудо хмурился. Командир сопроводительного отряда ощутимо дрожал рядом с Каской, и его доспехи мелко звенели. Гатс набрал побольше слюны в рот и харкнул. И одновременно с этим раздался голос Шарлотты: – Отец, никто никого здесь пытать не будет. Маленькая принцесса выдвинулась вперед, сжимая кулаки и загораживая собой Гриффита. – Сир Гриффит действовал по моей просьбе и в согласии со мной. Король перестал возиться с упряжью. Обернулся. Гатс подобрался, покосился на Фосса. Тот мелко закивал. – И ты, дура, – сказал отец дочери. – Ты тоже купилась на эту смазливую мордашку и белый доспех. Поздно я собрался тебя увезти. Надо было следить за тобой раньше, надо было проверить, цела ли ты, или он уже успел взобраться на тебя, этот ублюдок, шлюха мужского пола, спящая со своими наемниками... Гатс услыхал, как негромко ахнула Каска. Что ж, Гриффит был прав. На стенах замка действительно везде росли глаза и уши. – Я все равно считаю, что не следует королю покидать королевства, – сказала бледная как смерть и решительная Шарлотта. – Я остаюсь здесь. Рядом... С сиром Гриффитом. Я тоже из рода Виндхейм, и я не оставлю мою страну. Отны...Уи-и! Когда крючковатые пальцы короля сомкнулись на горле принцессы, Гатс шагнул вперед, опережая Гриффита, – и ударил. Он очень мало чего понимал в дворцовой политике, но, наверно, Гриффиту не следовало самому поднимать руку на короля, если он хотел затем вольно править. Гатс же править не собирался. Ему до смерти осточертело это место и все эти драмы и хотелось все завершить. Кулак опустился на голову короля с сочным звуком. Шарлотта, освобожденная, всхлипнула и осела на землю. Ее поддержал Гриффит. И он же проворно склонился над телом, приложил королю пальцы под угол челюсти. – Его сердце бьется, а грудь дышит, – крикнул он сбившимся в кучку солдатам. – Мы не убиваем королей, даже если они предатели рода и похотливые твари, жаждущие тела своей дочери. Что же до вас, вам принимать решение. Повезете ли вы его к границам Мидланда или... – Мы хотели бы остаться здесь, Белый генерал, – сказал один из солдат. – Под вашим началом и защитой. – И присягнем, если надо, новой королеве, – крикнул другой. – Хоть здесь. – Король что, и правда домогался принцессы? – тихо спросил Гатс. Фосс сокрушенно кивнул. – Хорошо, – сказал Гриффит – и улыбнулся так открыто и славно, как умел улыбаться один лишь он. – Тогда расслабьтесь, парни. Думаю, нет смысла везти его во Вританнис. Пусть отдохнет от бремени трона где-нибудь в тишине... Пару лет... – В Башне Возмездия, – твердо сказала принцесса. – На самом глубоком дне. Черная тень пролетела над лесом, на мгновение закрыв луну крылом. *** – Выпотрошили, выебали и съели, – доложил солдатик из гвардии сира Рабана. Вытер влажный лоб. Его лицо было зеленовато-бледным, глаза – измученными. – В другой очередности, – буркнул Гатс. – Нет, – мальчишка уставился на гологрудую кариатиду позади Гатса, дернул кадыком, подавляя рвотный рефлекс. – Именно в этой. Теперь уже Гатс потер ладонями лицо. Они ожидали, что после того, как Шарлотта объявит себя королевой, ее сторонникам придется нелегко. Они были готовы к протестам, к бунтам, к тому, что двор расколется и недовольных придется усмирять уже не дружескими уговорами на лесной дороге. Но перед остальными претендентами на престол у Шарлотты было неоспоримое преимущество – ей присягнула почти вся армия. Сперва Белые Фениксы, а затем и полки сира Рабана и сира Гавота, младшего брата сира Оуэна. После того, как из подземных темниц Башни Возмездия поступило подписанное прежним королем отречение, которое зачитали с собора Виндхейма холодным осенним утром, к ним присоединились и другие войска. К чему они не были готовы, так это к тому, что после официального отречения монарха от престола нечисть попрет со всех сторон на Мидланд так, словно где-то вскипел и забурлил вонючий ведьмин котел, и пена хлынула на огонь через край. – Значит, этот сбежавший педрила... – Въяльд, – подсказал солдатик. – ...этот Въяльд, морда каторжная, был при прежнем короле чем-то вроде натасканной на людей псины? – "Адские псы", – солдатик согласно кивнул. – Так их банду и называли. – И теперь эти блядские псы разъезжают по округе, жгут деревни, потрошат крестьян и трахают трупы? И похваляются, что также оттарабанят и Гриффита? Пизда ему. В глазах мальчишки будто зажглось по солнышку. – Вы обещаете? – спросил он с надеждой. – Если буду жив, – пожал плечами Гатс. – Командир Гатс! – очередной гонец уже спешил по ступеням штаба, придерживая у бедра сумку с донесениями. – Послание от сира Гриффита. Архиепископ просил его принять отряд воинов из ордена Святых Железных цепей – для выискивания ведьм и еретиков. Сир Гриффит просит прореагировать "гибко", если к вам придут посланцы от церкви. – Хорошо, – Гатс мрачно усмехнулся. – Я отправлю их усмирять Въяльда. Или намекну посланцам епископа на такую возможность. Посмотрим, насколько гибко соображает епископ. – Командир!.. – Да ебана, – вздохнул Гатс и перегнулся через перила лестницы. – Чего такое, Гастон? – Капитаны Рикерт и Пиппин вернулись. *** Рикерт неловко хлебал суп деревянной ложкой. Неловко – потому что держать ее приходилось в левой руке. На правой был лубок. Когда Гатс вошел в горницу, Рикерт поднял на него ясные светлые глаза и улыбнулся. Он тоже был землисто-бледный, как давешний солдатик. Волосы прилипли ко лбу. – А, Гатс, – сказал он и облизал ложку. – Я уж думал, никогда больше нам не свидеться. Гатс молча подвинул стул, сел напротив. Пиппин, привалившийся к стене боком и перебинтованной головой, раскрыл заплывший глаз и коротко улыбнулся разбитыми губами. – Рассказывай, – сказал Гатс, чувствуя, как внутри волной поднимается ярость. И облегчение. Оба были живы – а значит, все не так уж плохо. Но кто-то измолотил Пиппина, молчаливого великана Пиппина, и переломал Рикерту кости. Гатс привык к смерти на поле боя, к солдатским увечьям. Он не ожидал, что избитый Пиппин так сильно его напугает и разозлит. Может быть, потому – в который раз смутно подумал Гатс, – что не только Гриффит, но и Ястребы стали ему... семьей? – Рассказываю, – Рикерт положил ложку на стол. Глянул на Пиппина, ища ободрения, и когда тот молча кивнул, продолжил. – Эта деревня, куда нас послал Гриффит... Ну та, где пропадали дети... – Где трупы, – напомнил Пиппин, и Рикерт дернул плечом: – Знаю, знаю! Я к тому и веду. Откуда приехали те крестьяне, привезли трупы ободранных заживо лошадей, и коров, и людей... Взрослых людей. Так вот, в деревнях в том краю давно уже стали пропадать дети. Мы кое-что разузнали у местных... Допросили кое-кого. – Удачно? – Ну, так... Они больше блеяли, ругались и плакали, а потом разбежались и заперлись у себя в домах. По совету одной старухи мы оставили на площади привязанную клячу и устроились наблюдать. Рикерт замолчал, и Гатс прищурился, увидев, как его лицо кривится. – Что случилось? – сказал он нарочито грубо. – С чего вы вдруг наложили в штаны? Бессмертного Зодда там встретили? "Адских псов"? Сколько их было? – Без счета, – сказал вдруг Пиппин. – Бессчетное множество. – Бессчетное множество маленьких эльфов, – повторил за ним Рикерт и сморщился, словно хлебнул уксусу. – Не смотри так. Смеркалось, наша кляча топталась по площади, пытаясь дотянуться через забор до чужой яблони, и вдруг они появились. Множество сияющих точек, пушистый живой поток. Он говорил, а Гатс слушал. ...они появились внезапно. Только что в деревне было обморочно тихо, и вдруг Пиппин пошевелился, закрутил головой, напряженно сказал: "Стрекот!". А следом через площадь пронеслось облако, похожее на хвост небесной кометы, светящееся, мельтешащее, описало дугу над заброшенным деревом и засохшим колодцем, обогнуло привязанную клячу, разогналось – и ринулось обратно. Накрыв собой деревенскую площадь, колодец, кобылу. Рикерт услыхал ни с чем не сравнимый визг, полный боли и ужаса. И увидел, как от несчастной скотины словно тянутся по воздуху окровавленные бусины плоти – каждая летящая "мошка" отрывала кусок с лошадиной шкуры, уносила прочь, обнажая подкожные пленки и жилы, обдирая мясо с костей. Лошадь хрипела и бешено вращала глазами, а облако заливалось дребезжащим дитячьим смехом, болтало писклявыми голосами... – Так это облако вас так отметелило? – спросил Гатс. – Если бы, – Рикерта передернуло. – Эти летающие жуки были жуткие. Но всех хуже была она... Бабочка. Бабочка бросилась на солдат, когда они, прикрывшись щитами, пытались атаковать светящийся поток. Пытались небезуспешно – из каких бы существ он ни состоял, от удара булавы Пиппина они умирали, превращаясь в кровавую кашу. Бабочку это повергло в неистовство. – Снизу как будто девчонка, – рассказывал Рикерт, глядя куда-то сквозь Гатса. – Писька голая, как у них, и ноги, и живот... А сверху – как жук. Муха. Глаза большие и круглые, как будто бы из кусочков, усы... И крылья. Ростом, наверно, не больше Каски, а сильная – жуть... Прошла через ряды Ястребов, как нож через масло. Кого пораскидала, кого протаранила, насадив на рог надо лбом, как жаркое на вертел. А потом выдрала из рук Пиппина булаву и зашвырнула ее на колокольню, самого же Пиппина ухватила за плечи и протащила по всей площади, валяя в пыли то боком, то задом, то головой. А потом подхватила Рикерта, целящегося в нее из самострела, и швырнула на брошенную хозяевами телегу. Опустилась сверху, встала над головой, бесстыдно расставив ноги. Наклонилась вперед. – Передайте своему генералу, что ему лучше будет принять ту судьбу, которой его наградили боги, – сказала она, противно и жутенько улыбаясь. – Иначе в следующий раз, когда он услышит о нас, с ним поступят так, как мои пиркафы поступили сегодня с кобылой. Обглодают мышцы и высосут мозг. Пусть скорее вернет себе то, от чего отказался. И тогда он не только спасет себе жизнь, но и займет в ней подобающее ему место. – Сука, – сказал Гатс. – Вот сука! – Ты веришь нам? – сказал Рикерт, заглядывая Гатсу в глаза. – Веришь, что мы ее не придумали? – А с хуя бы мне вам не верить? – в свою очередь задал вопрос Гатс.– Если я видел Зодда и знаю, что гребаные чудовища все-таки есть на свете! Рикерт опустил взгляд на стол. – Это хорошо. Потому что иначе мне было бы затруднительно объяснить, почему мы еще живы, а весь наш отряд погиб. *** Под утро ему приснилась гора мертвецов. Трупы были свалены как попало, и вороны садились на них, а на самой вершине стоял в своих белых доспехах Гриффит, заглядывающий за край, в темноту, и лицо у него выпирало вперед клювом хищной птицы, точно он надел свой "ястребиный" шлем, вот только шлема на нем не было – это изгибались сами кости черепа. Гатс проснулся с пересохшим ртом и колотящимся сердцем, угрюмо потащился отлить, а когда вернулся, долго молча смотрел в лицо спящего Гриффита, бледное даже на белой подушке. Показалось, что оно слегка светится в темноте, и Гатс приподнялся на локте и с внезапной нежностью прижался губами к высокому лбу. Не открывая глаз, Гриффит завозился, просунул обе руки ему под мышки, прижал к себе. Под тяжелыми одеялами, под бархатным покрывалом Гриффит спал голый. Гатс, не больше него одетый, почувствовал, как о его бедро трется полувставший член, по которому быстрыми волнами прокатываются толчки чужой крови. Гриффит повернул голову, не открывая глаз, горячо и влажно задышал Гатсу в шею. Прикусил губами складку кожи на шее и отпустил. Облизал губы, шумно сглотнул. Пробежался пальцами по ребрам Гатса, погладил по спине, свел руки на пояснице. Накрыл ладонями напряженные ягодицы и снова вернул руки на плечи. Все еще не открывая глаз, потерся щекой о щеку Гатса и снова присосался к его шее – урча и вздыхая, словно слепой котенок, припавший к матери, лаская одно и то же место так яростно, словно хотел выгрызть на нем клеймо. Скрестил ноги на талии Гатса. Гатса это всегда возбуждало. Он знал, что если просунуть ладонь между их тел, то волосы в паху Гриффита окажутся жесткими, совсем не такими, как кудри на голове, еще не набравший полную силу член – шелковистым и прохладным на ощупь, а в промежности Гриффит будет горячим и вспотевшим, и яйца в мошонке будут мягко перекатываться под рукой. Он знал, что некоторое время Гриффит будет ложно покорным, позволяя ласкать и щупать себя в самых невозможных местах, будет открываться навстречу, разводить ноги, направлять палец Гатса в себя, будет обнимать и тереться, сползать ниже по простыням, ловить ртом покачивающийся Гатсов член, мягко обхватывать губами, толкать языком, заглатывать с влажным звуком... А потом вывернется, набросится с поцелуями и объятьями, больше похожими на дикую схватку, скрутит руки, оседлает и сядет на Гатсов член, поскачет в бешеном ритме. Или перевернет Гатса лицом в подушку, поставит раком и жесткими узкими пальцами примется разминать его задницу, смазывая дырку слюной, подготавливая к тому, чтобы войти, ворваться внутрь под каким-нибудь немыслимым углом, трахая совсем не куртуазно. Будет впиваться в бедра жесткими длинными пальцами, подсовывать под живот руку, дрочить Гатсу резкими движениями... – Гриффит, прекрати. Вот-вот припрется камердинер. Раньше Гатс бы ни за что не поверил, что такое может ему понравиться. Но ему нравилось. Этот год не прошел для них даром: путь к тому, чего они достигли, был долог и труден, но они преодолели его вместе, разделив страхи и боль, удовольствие и желания. Сейчас Гриффит хотел его, и Гатс жалел, что не может, не должен подчиниться ему. Он бы очень хотел разогнать остатки мерзкого сна. Отдаться чужим прикосновениям. – Коронация... – шепнул он, зарываясь лицом в спутанные светлые волосы. – Принцесса Шарлотта... Гриффит замер под ним. Открыл глаза, уставился на темный потолок. – Я помню, – сказал он совсем не сонным голосом. – Ты прав, надо идти. Вот только... Он опять пошевелился, и Гатс чертыхнулся сквозь зубы: его собственный член, горячий и полнокровный, уперся в промежность Гриффита. Гатс подался назад, попытался освободиться. Гриффит сжал мышцы ног, не выпуская его. – Только мне это очень нужно, – сказал Гриффит почти просительно. – Сегодня – как никогда. Ты – нужен. Гатс навис над ним. Голый Гриффит, поджарый и белокожий, распластался на простыни, вцепился руками в углы подушки. Смотрел на Гатса снизу вверх и едва уловимо улыбался. Его член влажно поблескивал выступившей на головке смазкой. Гатс не кстати вспомнил, какая она на вкус. Он беспомощно выматерился – шепотом. И, подхватив Гриффита под бедра, пристроился и вошел, как всегда: поначалу – с трудом, а потом – как в масло. Гриффит выдохнул, застонал, заскреб пальцами по простыни. Гатс рывком завел его ноги к себе на плечи, навалился всем телом, толкаясь в упругое, живое, горячее. Не соображая ничего и не зная, как жил без Гриффита столько лет – ровно до той ночи, когда вознамерился покинуть его. На шее ныло укушенное Гриффитом место. По стеклу снаружи будто царапнула раскачиваемая ветром ветка. *** Осенний Виндхейм, больной и грязный, утопал в розах. Небо было прозрачно-синее и холодное, и в этом кристальном холоде над главной улицей города шел дождь из лепестков. Иногда сверху падали целые цветы – розы алые, желтые, кремовые, прелые и распустившиеся, тронутые изморозью, но все еще по-королевски красивые. Кони сминали их копытами, наступали на сочные лепестки. Всадники ехали дальше. Их путь лежал из кафедрального собора, где в полдень последнего дня октября состоялось венчание юной четы на царство, обратно в замок. Гатс помнил только один такой выезд, сравнимый с этим по величественности, – так их встречали, когда они взяли Долдрей, но тогда впереди ехал один только Гриффит, белый и ослепительно красивый, а сейчас рядом с ним ехала Шарлотта, юная и удивительно милая этим утром, сидящая в седле ровно, как и полагается королеве. За ними следовала свита, а дальше – гвардейцы, и колокола неспешно звонили свою грустную и торжественную песню, и Гатсу казалось, что в этом звоне кавалькада плывет, и плывет над ними всеми – над улицами, крепостными стенами, кривыми деревьями, башнями, всадниками – вонзившийся в небеса белый замок. Замок Шарлотты и Гриффита. Гатс смотрел на силуэт Гриффита, ехавшего в своих доспехах, с непокрытой головой, и думал, что к вечеру непременно сдохнет от раздирающих его на части горя и счастья. Ему вспоминалось, как утром Гриффит, собирающийся на коронацию, одной рукой шарил по столу, а другой придерживал волосы, собранные в низкий хвост. – Куда-то девал ленту, – пояснил он в зеркало на тревожный взгляд Гатса. – Мне бы хоть шнурок... – Позвать камердинера? – спросил Гатс, хотя сам же выгнал того час назад. – Или вот, хочешь, пойду попрошу у Каски... – Откуда у Каски лента... – тихонько засмеялся Гриффит. Он так и стоял, шаря в ящиках комода, а Гатс смотрел на него и разрывался от желания то ли помочь, то ли сбежать к черту. – Ой, бехелит, – вдруг сказал Гриффит, вытягивая из ящика за шнурок свой старый кулон. – Я совсем забыл о нем. И это было правдой. С первого дня, который между ними негласно было принято называть "день, когда Гатс остался", Гриффит понемногу перестал надевать бехелит. С самого первого раза, когда в умелых руках Гриффита Гатс стонал, вспотевший и напряженный, а раскачивающийся перед лицом бехелит бил его по носу и по подбородку так, что в конце концов Гатс сорвал его и зашвырнул куда-то в угол. Гриффит тогда простил ему это. Он бы и не такое простил. Потому что в тот день Гатс остался. Как всякая забытая вещь, бехелит, похожий то ли на запекшийся сгусток крови, то ли на "петушиное", порочное яйцо, завалялся. А этим вот утром нашелся, выкатившись из закрытого вроде бы ящика комода прямо в ладонь Гриффита. – Вряд ли хорошая идея подвязать волосы этой штукой, – сказал Гатс, глядя на бехелит. Гриффит отпустил волосы, и они рассыпались пушистой белой волной. – У меня и в мыслях не было, – сказал он, покачивая темно-красный бехелит на ладони. – Я просто кое-что вспомнил... Ту старуху... Я обещал носить бехелит, не снимая, но самый лучший год в моей жизни случился, когда я остался без него. Странно все это. Он посмотрел в зеркало, играя бехелитом на ладони, и вдруг спросил: – Ты ведь не думаешь уйти? – А? – сказал Гатс, пойманный врасплох. – Уйти, – четко повторил Гриффит, глядя на отражение Гатса сузившимися глазами. – Посмотреть мой триумф и уйти. Это вполне в твоем паршивом духе. – Я... пару раз думал об этом, – честно сказал Гатс. – Но потом решил, что не уйду. – Не вздумай, – Гриффит обернулся, неуловимо быстро шагнул к нему и, держа обеими руками шнурок, надел бехелит ему через голову. Потянул за веревку, понуждая Гатса наклониться. – Вот, на. Дарю тебе самое дорогое, козлина. Пусть он теперь охраняет тебя. Гатс хотел сказать, что ему ни хера не нужна эта цацка, у которой то глаз открывается, то показывается краешек зубов, но не сказал, потому что Гриффит поцеловал его, а он застонал и с ухнувшим куда-то сердцем поцеловал Гриффита в ответ. И теперь Гатс ехал по холодному утреннему Виндхейму, в толпе, и бехелит висел у него на груди, катаясь по пластинам доспеха. Беспрецендентный случай – вся армия, включая супруга новой королевы, присутствовала на церемонии в латах, а не в парадных одеждах, потому что сразу после венчания планировалось отбытие на передовую. Новый король обещал разобраться с ордами нечисти, наводнившими Мидланд, – и собирался сдержать свое обещание. Гатс обернулся, глянул через плечо. Позади ехали Каска и Джудо. Первая жмурилась, глядя на падающие со стен лепестки. Второй устало улыбался. Гатс вспомнил, как, оставив Гриффита на попечение церемониймейстеров, сбежал наконец под предлогом того, что пошел торопить остальных капитанов Ястребов, чтобы они не пропустили коронацию. И как, распахнув дверь в комнату Каски, сбился с шага, не застав ее, зато обнаружив в ее постели Джудо. И как Джудо, неторопливо выбравшийся из-под одеяла, потянулся всем своим сухим телом и сказал оторопевшему Гатсу, подняв с пола штаны: "Ну а что тебя, собственно, удивляет? Этот год был трудным и счастливым не только для вас. Я рад, что ты хотя бы сейчас осознал это". И Гатс, действительно осознавший и пристыженный, сдуру поздравил его, а Джудо закатил глаза, и они стояли и почему-то ржали на весь дворцовый коридор, пугая снующих мимо слуг, до тех пор, пока не пришла Каска и не вломила обоим... Поэтому Гатс как-то застеснялся спросить, не видят ли они снов, в которых мир тонет в теплой липкой крови, а парящий над этим миром Гриффит превращается в монстра.