Приезд

Небо на востоке ещё только подёрнулось заревом, когда, подойдя к станции, поезд замер, вздохнул устало и громко, исторгнул пар, в последний раз обдав Даниила теплом. Город был ещё бледен и сер, но спал безмятежно, спокойно, как больной, уставший от ночной лихорадки. Прошло больше года с тех пор, как заглохла Песчаная Язва. Тяжёлым выдался этот год. После возвращения Даниила в столицу сплетни о нём не умолкали долго; слухи цеплялись к нему, словно репей, липли к нему — не то марали, как проклятого, не то возносили, как святого. Раз в два или три месяца он возвращался на Горхон — приезжал в город, как захаживал в лазарет к давнему своему пациенту. Для него стало важным смерить пульс, постучать по рёбрам, проверить реакцию зрачков. Для него стало необходимым убедиться, что пациент этот всё ещё жив, что не помер в горячке от нежданного приступа. Что чудом вернувшийся с того света город всё ещё дышит — и всё ещё ждёт. Он спал, закутанный в туман, убаюканный речным гулом и шёпотом ветра. По пустым улицам и замершим скверам Даниил ступал тихо, будто боялся ненароком его разбудить. Он прошёл через Жерло и Почку, мимо каменных причудливых лестниц; на дороге от Створок до Площади Моста Даниил остановился, всматриваясь в тяжёлый, густой небосклон — там, за тучами, держа полог на своих плечах, подобно Атланту, стоял Многогранник. Он склонил острую голову, он мерцал, подсвеченный изнутри призрачным, холодным сиянием; он был красив. Он был вечен. Даниил глядел зачарованно. В нём росло восторженное, сильное чувство. Оно расправило ему лёгкие, дав вздохнуть полной грудью. Сердце внутри сладко замерло — а затем отозвалось мощным глухим ударом.

***

Без Евы «Омут» обнищал, наполнился эхом и пустотой. Осень успела насквозь его застудить, и Даниил, оставив у порога сумку, наклонился к печи, чтоб развести огонь. Пламя медленно ползло по поленьям, даря первый жар и разгоняя собой полумрак. Ветхость коснулась всего, что было в доме. Воздух в комнатах стоял вязкий и неживой. Неся перед собой лампу, Даниил поднялся на второй этаж. Он остановился у письменного стола, где сваленные в кучу, вразнобой, под слоем пыли покоились бумаги с выцветшими, расползшимися чернилами и пожелтевшими краями. Были здесь и письма из «Танатики», и записки, мятые, нацарапанные наспех, и тревожные приглашения — всё-всё, что осталось после двенадцати дней неустанной борьбы. Даниил взял письмо, лежащее поверх остальных, стряхнул с него пыль. Подпись он мог не читать: острый, крупный почерк он узнал сразу. Но прочитать отчего-то хотелось, и какие-то секунды Даниил стоял, глядя лишь на неё. Он поставил лампу на край стола, по комнате разнёсся стальной полый звук — и звук этот словно послужил кому-то сигналом. Даниил заметил резкое движение сбоку. Он не успел ничего осознать, не успел закричать, не успел схватиться за револьвер, когда чья-то ладонь зажала ему рот, когда сам он, истратив весь воздух на выдохе, оказался прижат спиной к чьему-то жёсткому сильному телу. — Тихо. Кровь гудела у Даниила под висками, сердце стучало в глотке, но даже за окатившей его паникой и сковавшим его удушьем он узнал голос — как мгновение назад узнал почерк. Ладонь мягко соскользнула с его губ, переместилась на глаза. Даниил почувствовал, что во рту у него пересохло. — Будь ты проклят, — прошептал он, Артемий позади него отозвался мягким, беззвучным смехом. — Как ты?.. — Я тебя ждал. Я знал, что ты приедешь. — Я не отправлял известительного письма. — Мне оно не нужно. От горячего дыхания, опалившего затылок, у Даниила по спине пробежали мурашки. Артемий замолчал, не выпуская его из рук; кажется, слушал его пульс — и ждал, когда уйдёт из него последний отголосок страха. — Не смотри, — скомандовал Артемий и лишь затем убрал руку. Даниил покорно не поднял век. Он почувствовал, как тёплые обветренные губы коснулись его шеи, и дыхание его сбилось, когда сухое касание стало влажным, жадным, почти болезненным; когда руки Артемия, обхватившие его, заставили прижаться плотнее и крепче. — Я тебя ждал… — вновь услышал Даниил, и сказано это было тихо, уже совсем иначе. Он хотел ответить, но не смог, слишком быстро теряясь в ощущениях, в жаре, в нетерпеливой, требовательной ласке. Страсть в Артемии была подчиняющей, сильной; с ней нельзя было бороться — ей не хотелось противостоять. Даниил не думал, что когда-то столкнётся с ней, что будет она именно такой — в сдержанном, скупом на лишние жесты, на ненужные слова человеке. Он не думал, что когда-нибудь сможет раствориться в ней так, чтоб не помнить себя. Не знал, что способен сам отдаваться всецело, без единой отрезвляющей мысли. Но он отдавался — и сейчас, уперев в стол ладони, толкался бёдрами навстречу ласкающей его руке. Он хрипло стонал, чувствуя, как Артемий сжимает зубы у него на загривке, как, стащив с него рубашку, оставляет следы у него на плечах и открытом горле. Лишь раз Даниил схватился за его запястье, замер, немо прося остановиться — за несколько секунд перед тем, как кончить Артемию в ладонь. Его оглушило острым, ярким удовольствием, сковало им, и Даниил, крупно вздрогнув всем телом, низко навис над столом. Он потерял ощущение времени, он забылся в терпком, липком, густом полумраке. Он не сразу ощутил, как скользкие от семени пальцы ласкают его внутри. Артемий склонился к нему, обхватив поперёк груди, прижался губами к коже за ухом и подался вперёд, входя одним плавным, глубоким толчком.

***

Утро расцветало за окном. Жёлтый свет лампы лился ровно, мешался на стенах с серым светом подступившего осеннего дня. Артемий сидел на кровати, наблюдая за тем, как Даниил застёгивает пуговицы на своей измятой рубашке. — Капелла просила навестить её перед тем, как ты отправишься к Марии. — Ей мои известительные письма тоже не нужны? — отозвался Даниил с кривой улыбкой. Артемий коротко качнул головой. — Этой зимой она войдёт в силу. Даниил промолчал. Он оправил воротник и манжеты, подтянул съехавшие подтяжки. Не смотрел на Артемия — но чувствовал его взгляд, тяжёлый, такой же давящий, как и сила, затаённая в нём. И Даниил знал, что этой силой Артемий никогда его не подчинит — не сможет и не посмеет. Знал, как и то, какой вопрос Артемий задаст ему следующим. — Ты остаёшься? И знал, что ответит. Знал давно, ещё год назад, — он сам давно всё это знал. — Остаюсь.