Икар

– Не стоит рисовать эту руну так – остриём внутрь круга, – с раздражением процедил маг. Рыцарь смерти замер, не дочертив пару линий остриём меча на земле, и поднял голову, смерив противника взглядом. – И почему это? – презрительно бросил Асмодей. – Когда барьер будет закончен, внутри круга начнут пировать смерть и разложение, потому что убийственная магия пойдёт не по контуру, а по площади, – и юноша не без боязни ногой стёр колдовской узор. Мужчина усмехнулся. – Какие мы нежные! – пожал плечами. – Они всё равно будут пировать. Минутой позже или минутой раньше. Крестьянин фыркнул: «Чего ещё можно ожидать от отрыжки Плети – бесчестного убийцы?» «А парень не так прост, как казалось, – заметил недовольно Асмодей. – И как хотелось бы». Последнюю руну круга нужно дочертить вместе. Тогда площадка станет ареной, с которой выбраться сможет только один из противников – никакой жалости. Барьер испепелит каждого, кто попытается сбежать или прийти на помощь сражающимся. Дуэль за час до рассвета – как раз в то время, когда никто не остановит. Воздух свеж и капельку морозен, капли росы осаждаются на одежде, и пахнет сыростью – живые едва заметно поёживались, пытаясь скрыть это друг от друга и от не-мёртвого. Родители и невеста Джереми нервно ходили вдоль магических узоров, то подходя, то отступая – и все хранили молчание, не решаясь вмешаться в ритуал подготовки к бою. Честь, семья и смерть – самые интимные вещи в мире, и все они сплелись сейчас, чтобы дать свои роковые всходы. – Вдохни этого утра, малыш! – Асмодей развёл руки в стороны и посмотрел на небо. – Сейчас как раз такое время, когда миры живых и мёртвых сплетаются в одно! Здесь как в могиле и почти как на воле! Юноша сплюнул на землю и покосился на живого мертвеца, которого внезапно потянуло философствовать: пугает ли он так или вспоминает что-то своё, близкое сгнившему сердцу? Асмодей тянул, не решаясь начать бой: если прикончить мальца, обойдясь без церемоний, было просто, то правила дуэли почти уравнивали шансы… особенно если крестьянин знал и умел куда больше, чем казалось. Где он был несколько часов? У учителя? В церкви? Рыцарь был недоволен собой: чёртов паяц, вот уж точно – поступил не так, как стоило, а как сотню раз играл. Вот что бывает, когда слушаешь не разум, а следуешь привычкам! Под шлемом не было видно лица, а в пустых глазницах – бегающего взгляда. Меч не дочерчивал последнюю руну. И этим воспользовался Олин. – Может, не надо? – взмолился крестьянин. – Может, миром? Как и любой отец, потерявший сына, он панически боялся за второго. А тем более, что погиб тот в боях с такими вот рыцарями… – Я не дам ему больше коснуться Анны. И я не дам больше гнилой руке Плети посягать на мир в нашей семье! – заявил Джереми. Асмодей рассмеялся: слишком высокопарно, особенно для низшего сословия. – Я передам твоему отцу твою гнилую руку, когда закончу, мальчик, – и от этих слов по спинам живых пробежали мурашки, а Кудара, втянув голову в плечи, побежала к сыну. Защитить, увести. Чёрт с ней, с этой порченой девкой! Чума на её дом! Чума на неё саму! Только верните целым и невредимым Джереми… Но муж поймал крестьянку за плечи и удержал: слишком хорошо знал сына – он не отступит, а если перечить, может не только нагрубить. Если прощаться (в горле пересохло), то не так. Анна молча смотрела, уголки рта то поднимались, то опускались, выдавая тревогу. – Да начнётся представленье! На алтарь увеселенья Жизнь положим с наслажденьем! Театр послужит вам со рвеньем! – объявил Асмодей и завершил руну, а вместе с ней – и барьер. На полтора человеческих роста взвилось лиловое пламя, испещрённое жёлтыми письменами, оно колебалось, просвечивая, искажало образы собравшихся. Если обычный огонь пожирает всё и растёт, пока может, чтобы вскоре умереть от голода, этот занял своё место и будто бы застыл, слегка поддаваясь ветру, и тогда по поверхности, плоской и гладкой, как стекло, шла рябь. – На шесть шагов, рыцарь, – процедил Джереми, строго смотря исподлобья. Плечи юного мага были напряжены, а пальцы сжимали древко посоха, пожалуй, сильнее, чем стоило: сказывалось волнение, однако фигура выражала силу и праведный гнев. Асмодей кивнул. – Для нас всех теперь в любом случае нет пути назад, – бесстрастно произнёс он, и в металле голоса не было заметно сожаления. Гремя доспехами, бывший актёр прошёл вразвалку до своего места. И как же прискорбно, что пришлось согласиться с мальчишкой относительно площадки: ни единого камня, из которого можно было бы сотворить горгулью. Будто знал, паршивец. Но он оскорблён – ему и выбирать место для дуэли. За барьером свидетели вперили свой взгляд в размытые очертания бойцов, Олин и Кудара прижались друг к другу, а стоящая поодаль Анна тихо хихикала, прикрыв рот ладонью.