ХМЕЛЬ И СОЛОД

«Мы разбойники, Разбойники, разбойники. Пиф-паф и вы покойники, Покойники, покойники!» (с.)

      Мы остались с Тарасом в машине, на нашем боевом посту. Шевченко достал телефон и кому-то отправил сообщение. Я невольно косил глазами, пытаясь через его плечо разглядеть экран смартфона. Заметив мои потуги, тот усмехнулся.       — Хлёцке отправил адрес, так на всякий случай, — сказал он.       У меня в груди ёкнуло сердце, я сильнее навалился на переднее кресло, на котором сидел Тарас.       — На какой случай? В каком это случае нам нужен патологоанатом? — набросился на него я.       — Да не ори ты в ухо! — возмутился тот. — Нормально все будет. Формальность. Что один, что другой — оба шебутные!       Затем Шевченко задрал манжету куртки и посмотрел на циферблат наручных часов, вытащил наушники из кармана, один из них протянул мне. Мне пришлось еще плотнее придвинуться к пассажирскому креслу, едва ли не носом уткнуться в подголовник, чтобы длины шнура хватило и для моего уха. Когда я услышал дыхание и голос друга, моя нервозность чуть спала.       — Стою на полустаночке в цветастом полушалочке, — звучал родной альт из наушника. — Все тихо, прием.       Неожиданно послышался какой-то шорох, который то нарастал, то стихал. Мы с Тарасом синхронно скривились.       — Да, что он там делает? — недовольно спросил Шевченко.       — Руки греет, — предположил я, а в голове сразу нарисовался Денис, одиноко стоящий в ночи под фонарем и растирающий ладони об живот, будто довольный лягушонок, проглотивший комара и помогающий своему пищеварению. Я невольно усмехнулся этому образу, друже всегда в такие моменты выглядел комично, а потом обижался, когда я ему об этом говорил. — Привычка у него такая.       — Я от его привычки глухим стану, — посетовал Тарас, и мне пришлось с ним согласиться, звук был не из приятных, словно мышь в мозгах скреблась.       Затем шорох резко оборвался, мы услышали частые вдохи.       — Мужики, я вижу «Хаммер», — торопливо зашептал Дэн, шмыгая носом. — Он приближается.       Мы обратились в слух, мигом подобравшись. Я вцепился вспотевшими ладонями в несчастный подголовник, сминая пальцами выцветший дерматин. Денис молчал, в наушниках было только его дыхание и какие-то хлопки, видимо, автомобиль подъехал и кто-то вышел. Затем прозвучал приглушенный бас.       — Здорово, лошара. Флеху принес?       — Доброй ночи. Прошу без оскорблений, — ответил друг дрогнувшим голосом. — Деньги принесли?       — Рамсы не путай, борзый больно.       — Сначала покажите деньги, потом я покажу вашу флешку, — настаивал Дэн.       — Доволен, — послышался голос другого братка. — Подь ближе, а то не разглядишь.       — Благодарю, у меня близорукости нет. Вот. Ваша флешка?       — Наша — не наша проверим.       — Не беспокойтесь, я с ней ничего не сделал. Ваша формула для изготовления наркотиков в целости и сохранности. Я получу деньги и растворюсь в тумане, а вы сможете варить свой порошок, — тарабанил друг.       — Упырь, гнилой базар, — вновь тихо проговорил второй амбал. — Валить надо.       — Ты чё, чепушило?! Под мусорами ходишь! — рявкнул первый.       — Твою дивизию! — неожиданно ругнулся Тарас, швырнул прослушку и опрометью выскочил из машины.       Я, недолго думая, выкарабкался из бобика и бросился за удаляющимся Шевченко. Нагнав его, я заметил, как тот на ходу расстегнул пуховик, достал из кобуры оружие. Вид пистолета и нахлынувший страх подстегнули меня рвануть что было сил к больнице. Я больше ничего не различал, перед глазами маячило недостроенное здание. Тарас остался где-то позади. На периферии зрения мелькнула фигура Ромыча, он вырос, будто из-под земли, и побежал мне наперерез. Налетел на меня, как сумоист на легкоатлета, сбивая плечом с ног.       — Куда вперед батьки в пекло?! — огрызнулся он.       Я не сразу понял, что падаю, только приложившись боком об замерзший асфальт, осознал это. Подняв голову, я увидел лишь мелькающие подошвы ботинок. Спустя мгновение через меня перепрыгнул Шевченко, в вытянутых вперед руках он держал пистолет. Все, что происходило дальше, я едва мог нормально воспринимать. Чувство было, что события шли слишком быстро, со скоростью больше двадцати четырех кадров в секунду, а я мог переваривать реальность только какими-то кусками.       Вот слышу крик мужиков: «Стволы на землю, руки за голову!», затем вижу свои ладони, которыми отталкиваюсь от земли, я снова стою, потом неразборчивая брань братков, пустые глазницы — окна Ховринки, желтое пятно фонаря, вопль Дениса: «Горю!», его силуэт, метнувшийся к больнице, сетчатый забор, хлопок, вой сигнализации, мигающий фарами черный «Хаммер», выглядывающую лысину из-за капота, серый асфальт в наледи, бордюр, я уже рядом со зданием, Дэн там, за забором, мельтешит его синяя куртка, где-то воет сирена, откуда-то кричит Тарас: «Ложись!» и снова хлопок, снова серое здание через сетку забора, взгляд цепляется за синее пятно, оно вздрагивает и пропадает из вида, моргаю, Денис лежит на земле.       То ли я оглох, то ли мир онемел, но я ничего не слышу, кроме своего пульса в ушах. Бух, бух, бух — грохочет сердце. Ночь и бетонные блоки растворяются, светлеют. Над головой хмурое утреннее небо, накрапывает дождик, школьный двор. Мы, пятиклассники, стоим ровным строем, переминаемся с ноги на ногу, опускаем головы, дергаем исподтишка друг друга за форменные пиджаки. Светлана Сергеевна, наша классная, шипит на нас, грозит пальцем. А мы глупые, шило в заднице, вертемся-крутимся. И тут Диня пихает меня локтем, я замираю. Смотрю на дорогу, что проходит мимо школы, а там идут люди, много, толпа, все в черном. Впереди плетётся девочка в школьной форме, в черном фартуке, в косичках — черные ленты. Она держит фотографию с черным уголком на рамке, с нее смотрит мальчишка в веснушках, смотрит и улыбается. А позади нее идут дяди, хмурые, серьезные, на плечах гроб. А над нами звенит школьный звонок, звонко и одиноко над тишиной двора. Светлана Сергеевна кусает губы, промокает платочком уголки глаз. Мы молчим, а звонок звонит. Я не знаю этого мальчика, классная говорила, что он учился на два года старше, вроде семиклассник. Разбился на стройке, когда играл. А вот кусты за гаражами возле нашего дома. Мы с Денисом разжигаем костер, швыряем в него ветки, прутики, огонь игриво пляшет. Мы любим баловаться с огнем, он кажется нам живым, считаем себя взрослыми — заклинателями огня. То в партизан играем, у костра планы наступлений обговариваем, то сосиски из дома упрем и на палочках жарим. Но пуще всего мы любим в нем что-то жечь, то бутылки пластиковые, то кусок шифера бросим. А сегодня мы нашли клад — сифон от газировки, такой клад у нас впервые. Прыгаем, шаманим у костра, едва из порток не выскакиваем, руки чешутся от нетерпения. Костер пылает жаром, мы озираемся по сторонам, как бандиты, отбегаем немного, и я закидываю сифон в огонь. Бах, и я лежу на земле, то ли сам упал, то ли откинуло. А в ушах бухает сердце. Бух, бух, бух! Сажусь, оглядываюсь, а недалеко лежит Диня, не шевелиться. Я все сижу, глухой, только бух, бух, бух. Бежит Семеныч, сосед с первого этажа, бросается ко мне, трясет, потом кидается к Дине, поднимает его, у него носом кровь идет, а из ноги кусок сифона торчит и вся штанина мокрая. Дома мать плачет, то леща отвесит, то к груди прижмет. Через день идем в больницу, с апельсинами. Наши родители в коридоре разговаривают, а я шмыгаю в палату. Там Денис на кровати лежит, ногу в гипсе из одеяла выпростал, будто трофей какой. Сам бледный, как моль, но улыбается мне и говорит: «Круто бахнуло, да?!». И смеется, и я смеюсь, а задница горит от отцовского ремня, авоська в руки врезается, по щекам слезы текут, а в ушах одиноко звенит школьный звонок.       Бух, бух, бух, словно молотом об наковальню. Я лезу в дыру забора, хватаю непослушными пальцами сетку, отодвигаю. Просовываю туловище в лаз, делаю шаг, а сам стою на месте. Ноги не слушаются?! Нет, двигаются. Как конь ногой бью, а что-то не пускает, держит. Головой кручу. За сетку рукавом зацепился. Дергаю, ткань куртки трещит, синтепон выскакивает из разреза, словно крем из надломанного пирожка. Отпускает треклятый забор, просачиваюсь. Бегу, но так медленно, словно черепаха, припадаю на кочках да ямах. Вон Денис лежит лицом на снегу в груде какого-то мусора. Падаю на колени рядом с ним, хватаю синий пуховик скрученными пальцами, мну, трясу, а ткань выскальзывает, будто вода утекает. Где-то отдаленно, словно через вату, слышу: «Денис! Денис! Солодов!». Знакомый голос. Да это же мой?! Наконец, переворачиваю его на спину. Все лицо в крови, снег в крови. Мне нечем дышать, хватаю ртом, а воздуха нет. Шарю ладонями по груди друга, сам не знаю зачем. Тут кто-то дергает меня за плечо, раз, два. На третий оборачиваюсь. Маленькая фигурка в пальто, красный берет, алые губы. Светлана Сергеевна?!       — Виктор, да отойдите вы! — говорят алые губы.       Нет, голос не тот, ниже, и лицо другое, морщинки рассекают лоб. Светлана Сергеевна молодая, у нее дочка на год младше нас. Курносая такая, вся в кудряшках, как пудель.       — Кла-ра Мат-ве-ев-на, — сиплю.       Она отодвигает меня, сама присаживается рядом с Денисом. Ловко и твердо обхватывает тонкими пальцами его голову, ощупывает. Тот морщиться и вздыхает. Я снова начинаю дышать, чувствую холод воздуха в легких. Мну в руках синюю ткань его пуховика.       — Вить, я ранен? Меня подстрелили? Почему у меня губы соленые? — тихо спрашивает Диня, елозя языком по ним.       Я что-то пытаюсь ответить, но ничего не выходит, только свист какой-то. Клара Матвеевна достает платок из сумки и начинает отирать лицо друга.       — Я так давно не видел маму, — как приговор, роняет Дэн.       — Mon cheri*, еще увидите, — мягко говорит она. — Если бы вас подстрелили, пуля вошла бы в затылок, а у вас бровь рассечена и шишка на лбу. Наверное, вы споткнулись в потемках и ударились при падении. Встать сможете?       Денис лежит еще какое-то время, осознает. Да и я осознаю слова Хлёцке. Потом друг начинает приподниматься, я помогаю. Он встает, его немного шатает. Я придерживаю Дэна, и мы втроем идем к дороге.       — Ну что ж, поедем в морг, — говорит женщина.       — Как?! Все так плохо?! — вскрикивает Денис и дергается, словно от удара тока.       — Вам все равно давать показания в управлении, а я врач, как-никак, осмотрю вас, вдруг сотрясение, и рану надо зашить, — тихо отвечает она и смеется, тепло, ласково.       И мы успокаиваемся от этого смеха, вновь идем, а шаги наши наливаются силой.       — А как вы здесь оказались? — Наконец возвращается речь ко мне.       — Тарасик нас вызвал, я не одна приехала, — неопределенно говорит и кивает головой куда-то вперед.       И тут только я обращаю внимание, что у тротуара припаркованы несколько машин с мигалками, а у забора суета. Подходим к забору, проскальзываем в лаз, я опять цепляюсь курткой, опять рву ткань. Что за напасть?! Раздражающе мигает свет на крыше другого бобика. В него незнакомые мужики заталкивают братков. Двери «Хаммера» открыты, в нем копошатся еще незнакомцы. Денис рядом спотыкается, подхватываю его под локоть. Вижу Шевченко и Ларионова, около них какой-то тучный господин в шинели и меховой шапке активно размахивает руками. Направляемся к ним. Когда мы подходим, то различаем обрывки разговора.       — Как это называется? Это что за ху… — осекается, по всей видимости, начальник, замечая лишних свидетелей в лице меня, Дэна и Хлёцке, — фаллическая ерунда тут творится?! А?! Я вам покажу кузькину мать!       Пыхтит раскрасневшийся офицер и для пущей убедительности сжимает перед носом наших следователей крепкий кулак.       — Чтоб с утра рапорт у меня на столе был, — говорит он и разворачивается на пятках.       — Так точно, товарищ майор, — вытягиваются в струнку мужики и кричат вслед удаляющемуся начальнику.       Я еще смотрю в спину этого майора, как он с генеральской выправкой чеканит шаг, а рядом с ним семенит хрупкая фигурка мадам Хлёцке, что-то ему нашептывая, — слон и Моська, ей богу. Чувствую, как Денис выворачивается из моих рук, оборачиваюсь.       — Жив, курилка! — восклицает Ромыч и приобнимает за плечи друга, заглядывая ему в лицо. — С боевым крещением тебя!       Тарас улыбается нам и кивает.       — Ладно, идите в машину. Мы сейчас здесь закончим и придем. В управление заедем, — говорит он нам, а затем обращается к напарнику: — Надо гильзы собрать, нам еще за казенные патроны отчитываться.       Они бодро бросаются к черному «Хаммеру», где их уже ждут коллеги. А я вновь подхватываю Дениса под локоть, и мы двигаемся к высотке, у которой припаркован наш железный конь. УАЗик стоит во дворе с распахнутой дверцей, наверное, я не захлопнул. Забираемся на задние сидения, молчим. Дэн шмыгает носом, трет лицо перепачканным платком. Кровь уже подсохла корочкой, но друг задевает рану тканью, и та вновь начинает сочиться, капает на щеки. Диня фыркает:       — Круто я навернулся, да?!       И смеется, и я смеюсь, и меня отпускает, а глаза щиплет, и затихает эхо школьного звонка.