Полицейский роман

Перед сном, хотя было уже очень поздно, Жавер решил дочитать очередной детективный роман. Он никогда не покупал их, а брал в ближайшей библиотеке, потому что заполнять разной ерундой место в и без того небольшой квартирке не хотелось. Дурацкие истории, в которых почти всегда всё было не так, как на самом деле, успокаивали и отвлекали, а сегодня отвлечься нужно было как никогда раньше. Несмотря на то, что романы у него дома не задерживались — прочитывал он их обычно за три-четыре вечера — имя автора, название и свой краткий комментарий Жавер вносил в отдельный блокнот, чтобы потом случайно не взять уже прочитанную книгу. В этот вечер, как и в три предыдущих, роман назывался «Между собакой и волком». Автор в погоне за оригинальностью сократил своё имя до инициалов — и на мягкой обложке карманного издания, уже изрядно потёртого, красовались буквы «В.Г.». Этот автор появлялся в блокноте Жавера уже шесть раз — сегодня, если дочитает, будет седьмой. В романе, как и в шести предыдущих, действовал главный герой — следователь Леон Вераж, человек без особых примет во внешности, что очень удобно для книжного следователя с прошлым марсельского гамена-сироты и помогает ему вести расследования, налаживая связи с городскими оборванцами. В этом романе он раскрывает преступления банды, торгующей человеческими органами. На вкус Жавера, история отличалась нереалистичной эпатажностью, да и очередная беспомощная и невинная девица с нелепым прозвищем вместо нормального имени прибавляла абсурдности происходящему. Опыт Жаверу подсказывал, что такие вот беззащитные девицы зачастую замешаны в преступлениях по самые уши. Но В.Г. так не считал — и эта девица, как и шесть её предшественниц, тоже оказалась простой жертвой гнусных торговцев органами, а не пособницей преступников. Но чего у В.Г. не отнимешь, так это хорошо продуманного сложного сюжета вкупе с интересными философскими и психологическими наблюдениями. Например, тот же главный герой-следователь описан был очень разносторонне и в подробностях — его аскетический образ жизни (он двадцать лет носил одни и те же часы, его квартира отличалась скромной обстановкой), аккуратный вид и рвение к работе сочетались с пристрастием к яблочному штруделю с корицей — и эта живая деталь понравилась Жаверу, ведь человек состоит из таких деталей и мелких штрихов. Все мы собраны из крупинок — так иногда говорил главный герой, и Жавер с этим не мог не согласиться. Отправив книжку на полку, Жавер погасил в спальне свет. Роман немного отвлёк и успокоил его, но также и навёл на мысль: не стоит запросто отмахиваться от дома за высокой оградой. Может, та девчонка, Эпонина, не просто так на свидания бегает. Нельзя исключать, что она на самом деле хочет подобраться поближе, разузнать всё о привычках хозяев и передать эти сведения Жондретту. А тот уже медлить не будет. Завтра нужно будет вернуться туда и поговорить с хозяевами. Жавер предпочёл бы ловить на живца — дождаться от Жондретта и «Петушиного часа» активных действий, но по отношению к тем, кто жил в этом доме, это не очень-то честно. Они должны знать, что, вероятно, стали мишенью для воровской шайки. С этой мыслью Жавер закрыл глаза, надеясь, что во сне воспоминания не настигнут его. * Он позвонил через три дня. — Добрый день… Я помню ваше имя, но не помню, как следует к вам обращаться. Это… — Мсьё Мадлен. Я вас узнал. Добрый день. Ко мне можно обращаться «инспектор». — Вы не только внешность запоминаете, но и голоса? Это ценное качество для инспектора полиции. — Спасибо. Что у вас случилось? Оказалось, что ничего. Он действительно позвонил, чтобы пригласить Жавера на обед. — Мне показалось, что вы не станете возражать. Ко мне вам далеко ехать, давайте где-нибудь в центре. Я знаю небольшой ресторан, там хорошо готовят стейки. И вот Жавер оказался за обедом в ресторане с тем, кого продолжал считать в высшей степени подозрительным типом. Хотя выглядел он сегодня не подозрительней, чем прежде, разве что выбрит был более гладко. Мадлен с неизменной и уже немного раздражающей доброжелательностью побеседовал с официанткой, подробно разъяснив ей свои требования к стейку, затем поблагодарил её и приготовился ждать. Жавер вдруг почувствовал себя в театре или даже в кино — на каком-нибудь американском фильме, где герои красиво одеты и гладко выбриты, независимо от социального положения или времени дня. Оставался крошечный шанс, что этот человек напротив вполне искренен в своем поведении, но слишком, слишком крошечный. Когда сидишь за столом с незнакомым человеком, да ещё и потенциальным подозреваемым в торговле наркотиками, а стейк только что заказан и впереди от пяти до пятнадцати минут ожидания, молчание становится слишком напряжённым. Поэтому Жавер спросил: — И что, вы снова не закрыли дверь своего дома? — Закрыл, — тут же ответил Мадлен, — но при желании можно влезть в окно, там нет решёток. И, наверное, открыта форточка. — И рассмеялся. Как ни странно, напряжение пропало. Потенциальным подозреваемым Мадлен быть не перестал, как не перестал раздражать своей почти американской манерой общения, но что-то изменилось. Жавер покачал головой, но комментировать не стал — наверное, всё дело было в том, что как раз принесли стейк. — Вы давно здесь служите? — Да. — Многое повидали? — Да. — Я родился в похожей деревушке. Знаю, что тут всякое бывает, иногда хуже, чем в больших городах. — Угу. — Вас, наверное, начальство очень ценит? — М-м-м. — Уверен, что ценит. В конце концов, вы из-за одного только подозрения, что мой дом могут ограбить, решили предупредить меня. И до сих пор, наверное, осуждаете, что у меня сигнализации нет. — Да. — Чтобы вас успокоить, скажу, что машины у меня тоже нет, так что её не угонят. Вот велосипед было бы жаль, поэтому замок у меня хороший. Если это была светская беседа, то из Жавера собеседник получился никудышный: он был слишком занят стейком, но на словах о велосипеде он всё же отвлёкся и с лёгким злорадством сказал: — Так есть пределы вашему доверию, получается. Мадлен покачал головой: — «Не введи нас во искушение». Я не Господь, но тоже стараюсь не вводить. Кроме того, ну угонят мой велосипед, а дальше? Ехать в соседнюю деревню, чтобы там продать? Тут его даже не перекрасишь — всё равно вмиг узнают, что краденый. — На металлолом могут, — предположил Жавер. — Это было бы сущим вандализмом, — содрогнулся Мадлен. — А у вас своя машина есть? Или только служебная? — Угу, — отозвался Жавер, вернувшись к стейку. Разговор о велосипеде показался ему почти настоящим, а не заимствованным из американского кино про очень хороших и положительных людей, а строка молитвы окончательно уверила Жавера, что Мадлен верующий. Что ж, уже какой-то улов. Когда официант унёс тарелки и принёс кофе, Мадлен сказал: — Вы, кажется, не слишком любите разговоры за обедом. Почему тогда решились составить мне компанию? Ответ на этот вопрос Жавер придумал заранее: «Предпочитаю есть не один», — но ответ этот вдруг показался слишком уж лживым, потому он сказал: — Вы хорошо отзывались о стейках. Не удержался. Уже в отделении, перебирая материалы дела о наркотиках, Жавер удивлялся, как это он согласился встретиться ещё раз: «Послезавтра мы могли бы повторить, если вы сможете. Завтра меня до ночи не будет». Стоило бы навести справки, куда он уезжает. Спросить у самого Мадлена Жавер не решился; всё-таки шеф сказал: «Никаких лишних движений», — что значило: «Не задавать слишком много вопросов зараз». Вот в следующий раз… или через неделю — можно. В следующую встречу они неожиданно разговорились о книгах. Выяснилось, что Мадлен прочёл несусветное количество классической литературы, даже каких-то римских авторов, о существовании которых Жавер и не подозревал. Конечно, возможно, этих римских авторов Мадлен выдумал, чтобы произвести впечатление интеллектуала, но говорил он о них убедительно. Жавер же сообщил, что читает в основном детективы, и Мадлен удивился, как удивлялись до него все, кто узнавал об этом: — Детективы? Мне казалось, что жандармы ненавидят детективы. Вы же каждый день сталкиваетесь с настоящими преступлениями. В книгах всё не так, наверное? Жавер кивнул. На этот вопрос ответ — и вполне честный — у него заготовлен был давно: — Конечно, не так. Но меня как раз это и отвлекает. Читаешь про каких-нибудь торговцев органами… и забываешь, что в паре домов от отделения вчера муж жену снова до полусмерти избил. — Торговцев органами? — Мадлен отложил вилку, словно тема была слишком противной, чтобы обсуждать её за едой. — Чем это-то может быть интересно? — Яркое и необычное. Домашнее насилие — не такое интересное преступление, — мрачно отозвался Жавер. — Я не читаю детективы, которые слишком похожи на реальность. — А почему тогда детективы? Сейчас столько фантастики выходит. — А также книги, которые слишком не похожи на реальность, — пробормотал Жавер. — Бедные писатели. У вас столько к ним требований! — Мадлен снова взялся за вилку, забыв, видимо, о торговле органами. — А у вас, — парировал Жавер, — только одно: главное, чтобы писатель был уже мёртв, и лучше — до нашей эры. Собеседник его смеялся долго. Жавер краем глаза заметил даже, что официантка беспокойно поглядывает в их сторону. Думает, наверное, что вроде не приносила к этому столику спиртное, так откуда такой шум. Тот день был довольно прохладным, и Мадлен был в свитере, под которым виднелся расстёгнутый ворот рубашки. И то ли от смеха, то ли ещё от чего, серебряная цепочка выскользнула из ворота. Отсмеявшись, Жавер заметил её — и увидел, что подвешен на неё был вовсе не крестик, а маленький серебряный якорёк. Если серебро цепочки было явно новым, то якорёк был сделан давно, хотя Жавер заметил также, что его чистили и металл не потемнел. — Я думал, у вас крестик, — слова вырвались раньше, чем Жавер обдумал их. — Крестик? А, это. Это на память. — Мадлен спрятал цепочку под свитер. — Я не ношу крестик. Взгляды их встретились. Этот якорёк Жавер уже где-то видел — он это точно знал. Вспомнить бы только, где и когда. Вспомнить бы — и тогда, может быть, у Жавера будут основания наконец подозревать Мадлена. Тот словно угадал мысли Жавера — и несколько мгновений внимательно смотрел ему в лицо. А потом вдруг улыбнулся, беззаботно и немного печально, и морщины в углах глаз обозначились чётче: — Я уже достаточно стар, чтобы иметь сентиментальную привязанность к предметам из прошлого, инспектор. В тот же день Жавер сообщил шефу, что ничего подозрительного в поведении Мадлена не заметил. — Если не считать подозрительным то, что таких людей просто не бывает. — Что вы имеет в виду? — удивлённо уточнил шеф, который не привык к столь расплывчатым формулировкам. — О, да всё. Он мне сообщил, что иногда забывает запереть дом, когда уходит. Что не пользуется автомобилем, потому что не хочет загрязнять воздух и считает велосипед более полезным. Не курит, не пьёт. Любовницы нет, или не тратил бы время на обеды со мной. Занимается благотворительностью — и об этом не он сообщил мне, а его секретарша. Он или святой, или преступник с мировым именем и как минимум десятком трупов на совести. Но шеф только покачал головой. За последнее время его отношение к Мадлену переменилось, потому что тот пару раз помог чем-то его брату. — Есть и третий вариант, Жавер. Странно, что вы о нём не подумали — с вашей-то дотошностью. Он может просто зарабатывать себе репутацию, чтобы потом податься в политику. Я уже слышал, что он будет выдвигаться. Обычное дело: перед выборами все делаются истинными ангелами. А вы сочиняете. Но Жавер не сочинял. В святых он не верил: если те и существовали когда-то, то закончились ещё в первом веке нашей эры. Политика почему-то не казалась Жаверу подходящим объяснением — он не так хорошо успел узнать Мадлена, но на хитроумного политика тот был похож ещё меньше, чем на серийного убийцу; однако подозрения никуда не девались, только усиливались с каждой новой встречей. А они были — эти встречи. Фактов, рассеивающих или подтверждающих сомнения, не прибавлялось, встречались же Мадлен и Жавер по два, а то и три раза в неделю. Иногда за обедом, иногда за ужином. Для каждой встречи Мадлен находил объяснение. Чаще всего он говорил, что не любит есть в одиночестве, но как-то справлялся же он раньше! Иногда говорил, что как раз проезжал мимо — и это было совсем уж беспомощной отговоркой. Однажды Жавер так и сказал: — Ну, проезжали — и что? Не подвезти же вы меня хотите. Это скорей я должен вас подвозить. Темы для разговоров не переводились, но постепенно Жавер, почти ни на минуту не забывавший о своём расследовании и своих подозрениях, которые никак не желали облекаться в осмысленную форму, стал задавать всё более прямые вопросы: о прошлом Мадлена, о его семье, о том, откуда он родом. В конце концов, люди, которые так часто видятся, имеют право задавать такие вопросы. Иногда Жавер замечал тонкую цепочку, на которой — теперь он это знал — был подвешен серебряный якорёк. Иногда ему хотелось прямо спросить, откуда этот якорёк взялся, но он каждый раз откладывал: не так уж они близки, чтобы вопрос показался плодом чистого любопытства. Иногда он думал, что нет ничего важней, чем вспомнить, где он этот якорёк уж видел. Обычно, прежде чем задать очередной личный вопрос, Жавер долго готовился к тому, чтобы отвечать на встречные вопросы Мадлена, а тот не стеснялся их задавать. — А вы-то почему проводите сегодняшний вечер не с семьёй? Или у вас, как у полицейских из романов, нет семьи, а только любимые орхидеи? Потому что в любимого пса я не верю — он бы уже давно умер от одиночества. — Не от голода? — Кормить его вы бы не забывали, — уверенно сказал Мадлен. — Но вот об эмоциональном аспекте могли бы и забыть. — Что? — опешил Жавер, который вовсе не такого поворота беседы ожидал. — Вы сейчас о собаке или об орхидеях? — Забудьте. Вы женаты? Или всё-таки как типичный герой детективов — одиноки? — Холост. Мне это слово больше нравится. — То есть одиночества вы не чувствуете? — Я бы предпочёл продолжить обсуждение эмоционального аспекта собачьей жизни, — сухо отозвался Жавер. Из этих разговоров и из ответов на личные вопросы следовало, что Мадлен не женат, что из семьи у него — сестра, с которой он не поддерживает отношения по невыясненным причинам, что вырос он в мелкой деревушке и потому хорошо понимает проблемы здешних жителей. Что в юности он работал таксистом, а потом решил заняться чем-то более серьёзным и общественно полезным. И если почти всё из этого звучало убедительно, то последнее отдавало тем же глупым, неубедительным идеализмом, что и велосипед вместо автомобиля. Время от времени, когда была возможность, Жавер заводил разговоры с сотрудниками Мадлена и его знакомыми. Подробно расспрашивать их он опасался, чтобы не вызвать подозрений, но кое-что они рассказывали. Нынешняя личная секретарша Мадлена, исключительно красивая блондинка по имени Симплиция, несколько раз назвала своего шефа идеалом человека, а также посетовала, что подобных ему в мире осталось очень мало. О Симплиции поговаривали, что к мужчинам она совершенно равнодушна. И если это было правдой, то похвалы её были продиктованы не романтическим интересом, а искренним желанием превозносить Мадлена до небес. И подобное желание в ком бы то ни было положительно изумляло. Мадам Виктюрьен, одна из работниц предприятия, была не так несдержанна в похвалах, и разговор с ней принёс больше плодов, в том числе с совершенно неожиданной стороны. По её словам выходило, что с работниками Мадлен держался исключительно демократично, ничего лишнего с женщинами себе не позволял, в конфликтах старался доискиваться правды и был вполне образцовым начальником. — При этом, — добавила эта женщина, блестя своими крысиными глазками, — за плохую работу увольняют, как и везде. Есть поблажки, но не бесконечные, знаете ли. Разговор с представителем жандармерии явно доставлял ей удовольствие, что, с одной стороны, свидетельствовало об относительно чистой совести, а с другой — о любви к показухе и желании покрасоваться. Жавер уважал законопослушных граждан, но такие, как эта мадам Виктюрьен, вызывали в нём инстинктивную брезгливость. И всё же, поддавшись наитию, он продолжил разговор: — И кого уволили в последний раз? — Была тут одна. Руки дырявые — всё роняет, а работала не на производстве, а секретаршей у администратора. И как-то уронила поднос с кофе прямо на важные документы. Конечно, её выставили. — Сам мсьё Мадлен? — Администратор может увольнять без согласования. Она женщина разумная, и начальник ей доверяет. — А как звали эту уволенную? — Фамилии не помню уже, — пожала плечами мадам Виктюрьен, — а звали Фантиной.