Полицейский роман

Жавер быстро заметил, что Козетта старается не появляться на тех акциях Друзей азбуки, где бывает Эпонина. Только однажды он видел их вместе, да и то держались они друг от друга на большом расстоянии, хотя Эпонина то и дело пыталась это расстояние сократить. Может, Козетта и была права, что не подпускала её к себе на публике. Если Эпонина — пособница преступников, ничем хорошим для Козетты их роман не кончится в любом случае, но так его хотя бы скрыть можно будет, в том числе и от тех, с кем она будет крутить романы потом (если будет, конечно). Эпонина же то ли относилась к происходящему с юмором, то ли пользовалась возможностью не изображать лишний раз чувства, которые она не испытывает. — Простите! О! Мы с вами знакомы! — бомжеватого вида парень, который в том кафе пил и разговаривал больше всех, вместе взятых, протягивал Жаверу руку. — Что вы тут забыли? — Занимаюсь общественной деятельностью, — отозвался Жавер, ожидая, что парень растворится в толпе своих друзей поскорее. Но тот остался. Замолчал. Казалось, задумался над ответом. Они шли довольно неорганизованно — кто-то всё время отвлекался и отбегал в сторону — с флагом Франции и плакатами в поддержку мусульман. После серии терактов в начале января в мусульманских кварталах и правда было неспокойно, но если бы Жавер мог выбирать, то под эти лозунги он бы не встал. Ни под какие бы не встал, но под эти — особенно. — А зачем? — снова спросил привязчивый парень, словно прочитав его мысли. — Чтобы людям помогать! — не выдержал Жавер. Чтоб ему тут провалиться со своими вопросами. Его друзья плакаты несут, а он к людям пристаёт. — Каким именно? — коварно уточнил парень. Жавер помнил, что эта акция посвящена борьбе с исламофобией, но зачем с ней бороться, Жавер не понимал: не будет мусульман во Франции, не будет и исламофобии. Тем трудней было ответить на вопрос парня, потому Жавер попытался отделаться коротким: — Мусульманам. Парень открыл рот, чтоб издать очередное «а зачем?», но тут его позвали, и Жавер облегчённо выдохнул. К мусульманам он относился равнодушно до тех пор, пока они сидели в своих странах и не лезли во Францию. Многолетний опыт работы жандармом, да и просто здравый смысл говорили, что каждый хорош на своём месте. Эмигранты, а особенно такие буйные, как мусульмане, приезжая во Францию, адаптировались настолько долго и плохо, что в результате вообще бросили это делать. Политики, конечно, с ними цацкаются, боятся лишнее движение сделать, а те на шею сели со своей религией и средневековыми традициями. Самый высокий уровень преступности — в мусульманских кварталах. В двадцатый округ теперь соваться опасно — то стреляют, то машины жгут, о грабежах вообще лучше не вспоминать. Половина населения в чёрных тряпках ходит, под которыми не поймёшь, что спрятано, журналистов поубивали. Это Франция! У нас свобода слова! Нет же, их теперь ещё и защищать надо. Жавер давным-давно постарался накрепко забыть о собственной матери-мусульманке, как и о том, что приехали они во Францию из Алжира, когда сам Жавер был ещё слишком мал, чтобы что-то решать за себя. Несмотря на холод, Жавер вдруг почувствовал, как к лицу прилила кровь и стало жарко. Не нужно было идти на эту акцию — он же с самого начала знал, чему она посвящена. И что неприятные воспоминания всё равно неизбежны. — Вам нехорошо? — перед глазами возник один из Друзей азбуки, чьего имени Жавер уже не помнил. — Вам бы присесть, а то лицо такое красное, что до инсульта недалеко. Садитесь, садитесь. — Со словами: — Я учусь на врача, так что это не просто ипохондрия, поверьте, — парень стал подталкивать Жавера к ближайшей лавочке. И крикнул другим: — Я догоню. — Слушайте, со мной всё в порядке, — пробормотал Жавер. — Идите поддерживайте своих мусульман. — Вы уверены? — парень полез считать пульс. — Абсолютно, молодой человек, — Жавер отодвинулся. Очередной сердобольный благодетель. Не пошёл бы он куда подальше. — Идите. Делайте своё доброе дело. Сердце не хотело успокаиваться. Биться ровно. Не хотело подчиниться. Холодно. Около нуля. И чистое небо. Слишком похоже на позднюю осень, потому что в Нормандии холоднее, чем в Париже. * В парке с Фошлеваном, старожилом Монрейля-Приморского, они говорили об обыденном — дом, кредит, пенсия и безработица. То, о чём газеты пишут чуть не каждый день. День был воскресный, выходной. Народу в парке было довольно много — и самого разного. Молодёжь обычно располагалась на газонах, ровно в двух метрах от таблички, которая ясно запрещала сидеть на траве. Кто-то бегал по дорожкам в спортивной одежде, кто-то катался на роликах, велосипедах, самокатах, скейтах и прочих двух-, трёх-, иногда даже одноколёсных агрегатах, названия которых Жавер знал далеко не всегда. Люди гуляли семьями, парочками, в одиночку. Кто-то фотографировал, кто-то курил под деревьями, хотя курить в парке тоже запрещалось. Кто-то, как Фошлеван, приходил в парк с припасёнными орехами, чтобы покормить белок. Фошлеван не любил Мадлена — вот, что заставляло Жавера слушать его уже второй час и гулять кругами по парку и высматривать белок. Старик стучал орехом об орех, иногда промахивался и рассуждал, очень путано, с повторами и часто невнятно. Темы разнообразием не отличались: «Всё захватили!», «Перекуплены Китаем!», «Своего, французского ничего в них нет!», «Разбой посреди бела дня, а закон им что дышло!» Старик совершенно не переносил Мадлена, считая, вероятно, что и его «навозное предприятие» (как не единожды обозвал его старик) тоже спонсировано Китаем или, может, Сирией. Этого Жавер так и не понял, как не понял толком причин враждебного отношения Фошлевана к Мадлену. То ли дело было в простой зависти, то ли Мадлен своим предприятием действительно как-то Фошлевану насолил: даже за те полтора часа, что они провели в парке, приманивая белок, Фошлеван умудрился рассказать три разных версии, которые объясняли его неприязнь к Мадлену. — А вам-то, господин инспектор, он нравится? — сплавив орех очередной белке, спросил Фошлеван. — Вы друзья, я слышал. Вас вместе видели в этой самой, в неформальной обстановке. — Человеку в вашем возрасте, — отрезал Жавер, — сплетни не к лицу. — Что? — седые брови Фошлевана поползли вверх, а лоб стал ещё морщинистей. — Сплетни? Я ж у вас лично, инспектор, спрашиваю. А то я вам душу выложил, а вы вечером пойдёте и Мадлену сообщите всё до последнего слова. А? А? — Не сообщу, потому что человеку в моём возрасте тоже сплетни не к лицу. — А! — успокоился Фошлеван. — Но это непонятно: я бы не стал терпеть, если бы моего друга кто-то костерил. Сразу видно, что вы легавый. Невероятно приятный человек этот Фошлеван, с иронией думал Жавер, возвращаясь домой. Дома ждала недочитанная книжка и позавчерашний салат, который Жаверу не нравился (в основном из-за входившего в состав базилика), но не выбрасывать же еду. Потому он уже третий день отъедал от него понемногу. Есть из-за прогулки с Фошлеваном хотелось ужасно, потому он рассчитывал сегодня с салатом покончить. У дома Жавера, прислонённый к стене, стоял велосипед с привязанными к нему удочками. А в подъезде консьержка болтала с Мадленом. — А, Жавер! — махнул рукой Мадлен, одетый в огромную куртку болотного цвета и высоченные резиновые сапоги. — Я как раз закончил свой анекдот, мы можем идти. — Куда? — На рыбалку! Вы что, не заметили удочек? — Я никогда не… — Вот и попробуете. Жавер, соглашайтесь — обещают, что ночью карп будет клевать. Всего несколько часов, завтра же выходной. Отдохнёте, расслабитесь, у меня с собой термос чая и бутерброды. Жавер долго думал, что ему надеть. В шкафу нашлись спортивные штаны и куртка, в которых он бегал по утрам лет десять назад. К лёгкому удивлению и куртка, и штаны сидели на нем точно так же, как тогда. Поверх куртки он надел ещё ветровку. Обуви подходящей просто не было, потому он решил, что сойдут и старые туфли. Мадлен ждал в прихожей, потому что разуваться не решился. — Я и так еле влез в эти сапоги, — сказал он, когда Жавер вышел из комнаты, уже переодетый. — Если сейчас сниму, придётся вам их на меня натягивать. Сам уже не повторю. — Впрыгнете в них с табуретки, — сказал Жавер, завязывая шнурки на туфлях. — Так раньше модники делали с ботфортами. — Что? — Мадлен смешался на мгновение, а потом рассмеялся: — А, вы шутите. Простите. Точно, с табуретки впрыгнуть. Это очень смешно. Жавер поймал себя на том, что улыбается, неудержимо улыбается, потому что внутри всё потеплело от этого смеха. Он поднялся со стула и, не успев прогнать улыбку, встретился глазами с Мадленом. Внимательный взгляд совершенно смутил Жавера. Когда-то в детской книжке Жавер читал о колючих холодных голубых глазах отрицательного героя, и тогда ещё удивился, что цвет может для кого-то иметь температуру. Голубые глаза Мадлена не были ни колючими, ни холодными. Они были внимательными и почему-то печальными. — Я, — запнулся, почти подавился попыткой заговорить Жавер, но быстро взял себя в руки, — к вашим бутербродам добавлю салат, если не возражаете. — Конечно! — опомнился Мадлен. — На свежем воздухе всегда больше есть хочется. Через полчаса Жавер, сам не понимая, как это случилось, привязывал велосипед Мадлена к крыше своего автомобиля, а удочки укладывал на заднее сиденье. В багажнике закрытая пластиковая миска с позавчерашним салатом стояла рядом с большим термосом и плетёной корзинкой для пикников. Позже Жавер вспоминал эту рыбалку со смешанными чувствами. Ночью он или бывал на дежурствах, или спал. Покидать в такое время суток свой дом и ехать неизвестно куда ему в голову не приходило. А ехали они и в самом деле неизвестно куда. — Это частный пруд, — объяснял Мадлен, пока машина катила мимо домов Монрейля, в которых окна уже погасли. — Вчера попалась на глаза его реклама, и я решил съездить. Мне эти удочки подарили недавно. Они лежат, лежат… Не дело это. Надо подарками пользоваться, решил я. Так вот, я карту распечатал, а ещё описание пути. Тут километров пятьдесят ехать. Главное — не заблудиться. Но, думаю, не заблудимся. Нас там только через два часа ждут, а за два часа я эти пятьдесят километров и на велосипеде успел бы проехать. — Не преувеличивайте, а? — пробормотал Жавер, сворачивая на трассу. — Ну, самую малость, — усмехнулся Мадлен. — Теперь надо прямо километра три ехать. Через три километра Жавер, как ему и было сказано, повернул налево, и они поехали дальше. — Скоро должен быть лесок, — складывая карту, сказал Мадлен. Жавер с сомнением пожал плечами: — Вижу только поле. Может быть, где-то на горизонте. — Эти туристические путеводители всегда хоть где-то да соврут. Как рецепты, знаете. — Рецепты? — Да, каждый раз приходится подправлять пропорции и записывать, а то и добавлять в рецепт что-то, что пропущено, но явно нужно в блюде. Так и тут. Может быть, тут надо было дописать ещё несколько километров. — Несколько десятков. — Вы пессимист, Жавер. — Я реалист, Мадлен, а вы несёте чушь. Нет тут никакого леса. Мы заблудились. — Не стоит паниковать. Просто в темноте мы его не видим. — Какая там паника. Тут даже луж нет, кстати, — где вы собираетесь ловить рыбу? В фермерских колодцах? Километров через десять Мадлен всё ещё не терял надежды, что вот-вот покажется лес, но справа и слева были поля, изредка пересекаемые узкими полосами посадок. Ещё через пятнадцать километров они проехали мост над речкой. — Но на карте нет никакого моста, — заявил Жаверу его спутник. — Угу. — Пора рисовать новую карту. — С утра займёмся. — Слушайте, Жавер! Меня посетила идея. Вы говорили, что тут нет луж, но эта речка ничего так выглядит. Давайте в ней и порыбачим. — Это может быть запрещено. — А кто ж нас увидит? — Я, — мрачно сказал Жавер, но машину остановил. В конце концов, они могут просто посидеть на берегу речки, а потом поехать домой, чтобы забыть эту дурацкую рыбалку, как страшный сон. Но Мадлен уже тащил удочки и корзинку к берегу. Как только не споткнулся в темноте? — Расстилайте плед! — донеслось до Жавера. — Он в багажнике. Я взял ваш салат, кстати. — Иду, — крикнул он в ответ. И подумал, что завтра засветло вернётся к этой речке. И если там действительно запрещено удить, то оштрафует их обоих. Этими мыслями он поделился с Мадленом, расстилая плед на жухлой траве и палых листьях. Фары автомобиля высветили спуск к воде — крутой, грязный и наверняка скользкий. Хорошо, что туфли старые. — Сначала надо наживку надеть на крючки, — сообщил Мадлен, — но тут загвоздка. — Крючки не взяли? — Наживку не взял. — А как… — Понимаете, в том месте, куда мы не приехали, предоставляют шезлонги, наживку, даже удочки. Вот я и не взял червяков. Жавер сел на плед, подвинул к себе корзинку с едой: — Вы как хотите, а я сначала поужинаю. А потом мы соберёмся — и поедем по домам. Я вас подвезу. — Мы можем использовать хлебный мякиш вместо червяков, — предложил Мадлен. — Или… это ваш салат? Мне кажется, он уже немного забродил. Может, его? — Рыба ловится на салат? — Может, у рыбы вечеринка, и забродивший салат ей сейчас самое то, — предположил Мадлен. — Вы издеваетесь, — высказал Жавер мысль, которая давно вертелась у него в голове. — Может, ваша банда сейчас в городе обделывает какие-то дела, а вы меня отвлекаете. — Моя банда? Торговцев органами, что ли? — Наркотиками, — коротко ответил Жавер. Было ошибкой говорить это. Или нет? В конце концов, если Мадлен попытается сейчас его убить или хотя бы просто изменит поведение, то всё станет ясно. — В Монрейле есть наркоторговцы? — только и спросил Мадлен. — Есть основания думать. — Так вот зачем вы тогда ко мне пришли. Это вроде проверки было. — Если бы, — в темноте, под плеск речки, говорить это было довольно просто, — я действительно хотел вас проверить, то просто-напросто снял бы отпечатки пальцев, пока вы смотрели в другую сторону. — Вот и хорошо, — сказал Мадлен и открыл корзинку с бутербродами. — Держите. Здесь говядина, здесь просто сыр. Я сейчас вам чай налью. Ещё не остыл. Жавер молча взял бутерброд, но не торопился его есть. Ему мешало странное чувство — тревога одновременно и прошла, и усилилась. Один вид тревоги прошёл, а другой появился — вот как было бы вернее сказать. — Ешьте же, — услышал он голос Мадлена, а затем почувствовал короткое прикосновение к ладони. Мгновение чужого тепла — в темноте, в тишине, нарушаемой лишь плеском воды и шорохом палых листьев. В этом прикосновении, слишком личном и простом — не похлопывание по плечу, не прикосновение к локтю — и в неожиданно изменившемся тоне Мадлена было что-то новое. Словно до сих пор не только Жавер «прощупывал почву» по приказу шефа, но и Мадлен осторожно проверял Жавера. И словно сейчас проверка закончилась. К добру или нет — но Мадлен будто принял какое-то решение. И прикосновение было знаком. И, может, первым шагом, который это решение диктовало. Неприязнь Фошлевана к Мадлену длилась не очень долго. Жавер избегал сплетен и, может, не узнал бы ни о чём (потому что сам Мадлен о таком не рассказывал), но в один прекрасный день — не больше чем через неделю после рыбалки — Фошлеван примчался прямо в отделение, где Жавер в этот момент заполнял бумаги (за себя и за пару сослуживцев). — Господин инспектор! Вы мне очень нужны! Вы же не заняты сейчас? — Я на службе, — Жавер даже не оторвался от клавиатуры. — Слушайте, это важно, чрезвычайно важно. С этими словами Фошлеван упал прямо на стул перед столом Жавера и стал в волнении на этом стуле раскачиваться, а тот жалобно поскрипывал, но Фошлеван, не обращая внимания ни на древесные жалобы, ни на суровые взгляды инспектора, возбуждённо рассказывал. Суть рассказа сводилась к тому, что старик Фошлеван полностью раскаялся в своих подозрениях насчёт мсьё Мадлена, друга инспектора Жавера, и теперь готов признать его мало того что «башковитым мужиком», так ещё и «в доску своим парнем», что в мире старика Фошлевана означало почти канонизацию. Жавер отвлёкся от отчёта, чтобы понять, какое же чудо сотворил Мадлен, чтобы быть причисленным к лику святых. — …а потом я из сортира выхожу, а у меня она вся полыхает! Думал, соседские подожгли, от зависти или от того, что дебилы, ан нет! Нет! Знаете, инспектор, кто мне подсобил? Чтоб я, старый дурак, понял и мне мои денежки вернулись? А? А? — Мсьё Мадлен, видимо, — покорно отозвался Жавер. — Но не сам же он ваш автомобиль пожёг. Работать под аккомпанемент Фошлевана не получалось — и теперь приходилось слушать и немного участвовать в разговоре. — Нет! — совершенно искренне возмутился Фошлеван и задвигал кустистыми бровями. — Это… не он, это вышло так!.. Само вышло, ваши ж проверяли — не нашли, к чему придраться. Тут Жавер вспомнил, что действительно несколько дней назад был пожар. Выходит, горело у Фошлевана. И выходит, Мадлен успел и там поучаствовать. В хорошем, разумеется, смысле. И почему только он ни словом вчера, когда они вместе ужинали, а потом прогуливались до парка, об этом не обмолвился? Теперь Жаверу ещё меньше хотелось, чтобы Мадлен оказался преступником, но дело было не только в его собственном желании. Не срасталось тут с идеей шефа, что Мадлен так себе репутацию нарабатывает. Когда делаешь добрые дела ради доброго мнения о себе, то обычно не стесняешься и рассказывать об этих делах. Не хвастаться, но хотя бы вскользь упоминать. Что мешало Мадлену вчера это сделать? И ведь говорили они о Фошлеване. А всё равно умолчал об этой истории с машиной. — Вы не думайте, что это он мне машину ради страховки поджёг… но вы, инспектор, и не думаете так, правда? Эта самая, презумпция невиновности, да и друзья вы. Кто ж подумает о друге, что тот машины у незнакомцев поджигает? Верно я говорю? А? Что-то в рассказе старика его раздражало неимоверно, причём то была не манера повторять чуть ли не каждое слово и каждую мысль, не «А? А?» эти невыносимые, не раскачивание на стуле или подёргивание плечом, не ползающие по лбу брови, но что-то другое… — Да! — заорал Фошлеван, не дождавшись ответа. — Ваш друг! Он такой башковитый мужик! Вам повезло с другом, инспектор! Да такой не то, что говно оминералит, он… вообще… он такой башковитый! — Так что он сделал? — переспросил Жавер, чтобы Фошлеван не увяз в подборе цветистых сравнений. — Башка он! Сказал мне, как доказать, что фирма несёт за возгорание ответственность, чтобы страховка всё возместила! Слово-то! «Возгорание»! Ну, башка он, ваш друг! Прямо очень хитро там как-то всё провернул. Я и не думал, что так бывает. Мне потом сказали, что кто-то очень умный совет мне дал. Что таких умников только в Париже находят за большие деньги. А ведь сам-то я в жизни бы не догадался… Он написал мне, что сказать, на какие строчки в договоре показывать. Я так и сделал! И мне согласились это самое, компостировать… ущерб. — Компенсировать. — Да, точно. Компенсировать. И всё ваш друг, я бы без него никак. — Да не друг он мне! — не выдержал Жавер — и тут же затих. Было в этой ситуации что-то смутно знакомое. По работе Жавер иногда сталкивался со страховыми компаниями, их клиентами и, случалось, их жертвами. Но мелькнувшее воспоминание почему-то касалось вовсе не работы в полиции, а куда более давних дел. В самом начале своей карьеры Жавер служил охранником в тюрьме. В центральной тюрьме в Тулоне. И сейчас рассказ Фошлевана отбросил его воспоминания именно к тем временам. Фошлеван же, казалось, и не заметил, что собеседник вдруг перестал участвовать в разговоре: — Как не друг? Вот вчера я видел вас вдвоём. Я хотел поблагодарить ещё раз мсьё Мадлена, сказать, как ему обязан. Сказать, что любую услугу ему окажу, пусть попросит только. Любую! Но тут вижу, вы с ним идёте. Я тут же передумал. Решил, что если начну при вас на эту тему рассыпаться, вы ещё скажете потом мсьё Мадлену, что я хренов лицемер. Что при вас его ругал на чём свет стоит, а тут с объятьями кидаюсь. В общем, я решил сначала вам рассказать, что к чему, а потом уже… Сам-то мсьё Мадлен небось не рассказал, — Фошлеван умолк на мгновение, а потом, вспомнив, видимо, с чего начал свой монолог, спросил: — Так почему это он вам не друг? — Послушайте, мсьё Фошлеван, — очнулся Жавер, — мне работать надо. Я за вас рад. До свиданья! И если вы сейчас же не уйдёте, я вас арестую. То ли угроза подействовала, то ли Фошлеван выговорился, но он послушно вскочил, и через минуту его в отделении уже не было. Даже попрощаться забыл. Этим вечером они должны были встретиться с Мадленом на углу возле парка около девяти вечера. Жавер оставил машину на парковке у дома и пошёл пешком, чтобы немного проветрить голову. После визита Фошлевана у него нашлось ещё много дел, которые пусть не прогнали, но приглушили неприятные воспоминания, но теперь-то, пока Жавер шёл по пустынной, залитой оранжевым светом фонарей улочке, эти воспоминания хлынули потоком. Среди заключённых был один, который на глазах у охранников и администрации тюрьмы проделал удивительный путь: в тюрьму он попал лет в двадцать пять, образования у него не было никакого. Читать и писать он, конечно, умел, но понимал едва ли половину прочитанного, а написать предложение длинней трёх слов и без ошибок было для него непосильной задачей. До тюрьмы работал таксистом, но не слишком успешно. Помимо самого себя, был вынужден содержать ещё и сестру с племянниками. Сидел он за соучастие в серии мелких краж, которые совершались как раз таксистами. Вышел бы через пять лет, но на четвёртом году в тюрьме он — по неизвестным причинам — вместе с группой других заключенных предпринял побег. Верней, попытку побега, которая сорвалась очень быстро. Срок увеличили… Всей истории его жизни, наверняка полной и более нелепых, чем побег за год до освобождения, поступков, Жавер не знал, но одно ему было хорошо известно: ещё через два года этому заключённому словно надоело вести животное существование. Сложно сказать, почему это произошло. Говорили, что тогда вроде как его сестра на одном из свиданий вдруг заявила, что выходит замуж и больше не будет приезжать — её новый муж не знает, что у неё брат сидит в тюрьме. И то, что окончательно сломало бы другого, словно толкнуло этого человека к свету. Он стал ходить в библиотеку, что-то читать. Ему дали возможность получать образование дистанционно — и он изучал вопросы страхования имущества. Кто знает, чем ему страхование приглянулось, только через пару лет именно этот тип помог начальнику тюрьмы в хитром конфликте со страховой компанией, которая решила зажать выплаты и даже подогнала под это какое-то вполне законное объяснение. Объяснение было настолько законным, что поставило в тупик нескольких адвокатов. А тому заключённому понадобился вечер, чтобы вникнуть в документы и найти решение. Жавер помнил слова начальника: — Это просто чудо, иначе и не скажешь. Чудо. И теперь у Фошлевана тоже чудо произошло. Такое же, как тогда в тюрьме. И Жавер не мог отделаться от мысли, что эти два события очень похожи. — Люди, конечно, часто говорят так, но в тот раз он и правда думал, что это чудо, — говорил Жавер спустя три дня после рассказа Фошлевана. — То есть как раньше, со всякими мощами святых. Около восьми вечера Мадлен позвонил ему и пригласил к себе на кофе. До того, с несостоявшейся рыбалки, они не виделись — Мадлен уезжал по делам фирмы, а Жавер был очень занят расследованием, в котором неожиданно наметились кое-какие подвижки: удалось напасть на след одной из посредниц наркоторговцев. И существование посредницы ясно говорило, что банда затаилась где-то в городе. Ход расследования, как всегда, пробудил в нём своего рода охотничий азарт. На службе он и не вспоминал о Мадлене, но в свободные часы тот не шёл у Жавера из головы. Нужно было ещё раз рискнуть — и рассказать об истории с начальником тюрьмы, которую ему так напомнила история с Фошлеваном. И потому — именно потому — он принял приглашение. И рассказывать начал чуть ли не с порога. — Знаете, что мне всё это напоминает? — Мадлен стоял у плиты, следил, чтобы кофе не закипел. У него был какой-то свой рецепт, которого Жавер понять не мог: в те редкие моменты, когда ему самому себе приходилось варить кофе, он его старательно кипятил по несколько минут. — Что? — «Побег из Шоушенка». — Он принялся разливать кофе по чашкам. — Вам со специями? Это всё? Сравнение с фильмом — и вопрос про специи? Жавер не поверил своим ушам. Нет, этот человек просто не мог быть бывшим заключённым. Тем более — тем заключённым. Невозможно так хорошо притворяться. — И чем кончилась эта история? Я имею в виду, для заключённого? — Он вышел на свободу, а дальше его след пропал. Я наводил справки. Ненадолго повисло молчание: Мадлен колдовал над кофе. Затем он спросил: — Так вам со специями? Жавер очнулся от размышлений: — Корица есть? Да, верно, там вроде было что-то похожее. — Корица есть, конечно. Кардамон? Не просто похожее, а очень. Удивительно. Как там? Жизнь подражает искусству. — Только корица. Ну, и ванили немного можно. Мадлен вернулся к журнальному столику, поставил чашки, снял фартук, сел и только потом потрясённо констатировал: — Вы пьёте кофе с ванилью! Чудовищно! Сладковатые приправы делали кофе менее горьким. А о том, что он его ещё и кипятит, Жавер решил не упоминать. Тот день был на удивление тёплым — для поздней осени, запоздало тёплым даже для бабьего лета. — Берите кофе, — сказал Мадлен с улыбкой, — поговорим о чудесах среди пионов и винограда. Он весь день под солнцем грелся и пахнет ещё сильней. Они сели в кресла прямо посреди дорожки. Свет от крыльца успевал рассеяться, и всё тонуло в полумраке, но всё же совсем темно — как тогда, на речке — не было. Кресла стояли близко, ближе расстояния вытянутой руки. Ладонь Мадлена легла на сгиб локтя Жавера. Не по ошибке, не на мгновение. — Как вы думаете, скоро совсем похолодает? — спросил Мадлен. — Может, уже завтра. — Вы пессимист. — Ничуть.