Полицейский роман

Эпонина стояла перед знакомым Жаверу домом за оградой. Она поглядывала на часы, дожидаясь чего-то — сигнала? Знака? И вдруг, как и в прошлый раз, в холодном воздухе поплыла музыка. Смутно знакомая мелодия, которую сейчас чаще услышишь в каких-нибудь рекламных роликах, чем в концертном зале. При этих звуках Эпонина оживилась и неслышно побежала к забору. Жавер выждал, когда она скроется из виду, и пошёл к калитке, которая находилась с другой стороны дома. Он не хотел выдавать влюблённых девиц. Ему было понятно это желание уединиться, сохранить в тайне отношения, которые могли бы не понравиться родителям, друзьям, сослуживцам — кому угодно. Потому он хотел только предупредить родителей девушки о грабителях, сказать, чтоб они были осторожней. Он подошёл к калитке. В свете фонаря было хорошо видно, что на ней нет кнопки звонка или домофона. И что сама калитка слегка приоткрыта. Этим людям определённо нужно сказать, чтобы они были осторожней, подумал Жавер. Музыка стихла. И хотя уличные фонари горели, темнота вокруг словно стала гуще. * Второй раз про Фантину он услышал от своего напарника: — Занимается проституцией, но мы подозреваем её в связях с Бабетом и его шайкой. — Тогда её нужно допросить, — пожал плечами Жавер. А затем спохватился: — Постой, как её зовут? — Фантина. — И всё? А фамилия? — Это не настоящее имя, а, э-э-э, рабочий псевдоним. — Но она под этим же именем работала у… — Жавер осёкся. — Нам нужно допросить эту женщину сегодня же. Сейчас же. Может… может, мы поймаем рыбу покрупней, чем даже Бабет и его шайка. Она была настолько худой, что коричневый плащ, который дал ей один из сердобольных жандармов, висел на ней, как на скелете. Когда-то она была красива, но теперь от красоты ничего не осталось. Жёлтая кожа, запавшие щёки и глаза, блуждающий взгляд, синяки на лице и на руках, запах перегара — Жавер видел такое много раз. Если ей закатать рукав, проверить руки — почти наверняка обнаружатся следы от уколов. — Когда вы начали колоться? — Я не… — Не лгите полиции, мадам, — Жавер старался держаться ровно, но получалось очень плохо. Отвращение к этой женщине смешивалось с инстинктом собаки, почуявшей след. Имя того, кто след оставил, Жавер себе сейчас запретил вспоминать. — Давно, — покорно отозвалась она. — Меня же избили, господин жандарм. Арестуйте его. Вон того. Меня за что? — Им займутся, — отрезал Жавер. Знаком он показал напарнику, чтобы тот побеседовал с мужчиной, на которого указала Фантина. — Как давно? Отвечайте, мадам. Она качнулась и оперлась о руку Жавера. Он хотел отстраниться, но сдержался. Пусть лучше говорит. — Я не нарушаю закон. А вот он, он нарушил. Избил. Смотрите, сколько синяков. И, кажется, ребро сломал. А мне нельзя… Она запнулась, словно сболтнула лишнее. — Почему нельзя? Её глаза расширились. Она испугалась ещё сильней, но вместе с тем какая-то мысль словно придала ей больше сил: — У меня дочка. Маленькая. Совсем маленькая. Мне нужно платить за неё. — Почему… почему вас уволили? — Откуда? — моргнула она. — Вы работали у… мсьё Мадлена. Секретарём администратора. Почему вас уволили? Её глаза потемнели. От гнева? От обиды? Потому что в голосе вдруг прозвучала обида: — Я ничего плохого не сделала. Я… уронила тот поднос — и всё. Что такого в подносе? А бумаги не от руки написаны. Их бы снова распечатали. Это всё из-за них… Она не договорила, потому что подошёл напарник. — Вам, инспектор, будет интересно послушать этого господина, — тихо сказал он Жаверу. — Тогда охраняйте её. Я с ней ещё не закончил. Жавер подошёл к тому, кого Фантина обвинила в нападении. — Меня зовут Баматабуа, — заявил он, отряхивая уличную грязь со своего тёмно-коричневого пальто. — Эта дамочка приставала ко мне. Вы же видите, что она проститутка. А я законы знаю — им приставать нельзя. — Он поджал губы и немного помолчал, поглядывая то на Жавера, то на стоящую в стороне Фантину. — Если я захочу, я сам подам на неё…. — Что вы ещё сообщили моему напарнику? — нетерпеливо перебил его Жавер. — Она мне пыталась подсунуть кое-что, — развёл он руками, а затем пригладил волосы, которые, видимо, растрепались во время столкновения с Фантиной. — Сказала, что мне понравится. Что такого у меня раньше не было. — Наркотики? — Откуда… — в свете фонаря Баматабуа заметно побледнел, — откуда мне знать. Это вы у неё спросите. Я-то просто отказался. — До синяков, — мрачно сказал Жавер. Этот хлыщ ему не нравился, но, если слова его правдивы, то он невероятно помог делу. — Я испугался! Оттолкнул её, а она, кстати, на меня кинулась. Видимо, совсем в отчаянии. Надо же было решить, что я на такое чучело поведусь. Жавер посмотрел на него: — Вот что, не уезжайте в ближайшие дни из города. Мне может понадобиться вас допросить. — Вы ею-то займётесь? — недовольным тоном поинтересовался Баматабуа, скрестив руки на груди так, что концы широкого ворота пальто разъехались ещё шире. Жавер кивнул. И, вероятно, кивнул настолько строго, что Баматабуа торопливо попрощался и ушёл. Жавер повернулся к Фантине, но не успел и слова сказать, как та истошно завопила: — Вон он! Только его мне тут не хватало! И так вот-вот арестуют… Жавер проследил за её взглядом и увидел Мадлена. Она работала у него, а потом была уволена по довольно надуманной причине. Конечно, она могла и приуменьшить свою вину, но придумать наспех историю с подносом в нынешнем своём состоянии она бы вряд ли сумела. Значит, так или иначе, она связана с Мадленом. А надуманный повод для увольнения мог прятать под собой что-то более серьёзное. — Какого чёрта вы тут вообще шляетесь? — продолжила Фантина. Она рванулась к Мадлену, но Жавер удержал её за локоть. — Вы… посмотреть пришли, да, что со мной стало? — Мы знакомы? Жавер и Фантина стояли в круге света, и Мадлен вступил в этот круг, чтобы всмотреться в её лицо. — Знакомы? — она нервно рассмеялась и попыталась вырваться из хватки Жавера. — Я у вас работала, вообще-то. Кофе вашей администраторше носила. Во взгляде Мадлена отразилось узнавание. Он шагнул ближе, но женщина в руках Жавера как-то вся сжалась и задрожала. — А, да. Теперь я вспомнил. — Он протянул руку, но, увидев её страх, не прикоснулся к ней. — Мне сообщили, что вас уволили, потому что вы не справляетесь… — Арестуйте его! — она рванулась так, что Жавер от неожиданности выпустил её, подскочила к Мадлену и плюнула ему в лицо. Жавер тут же снова её поймал, оттащил в сторону, потом оглянулся на Мадлена. Тот стоял, будто парализованный, даже плевок не стёр со щеки. Когда он смотрел на бьющуюся в руках Жавера женщину, на его лицо появилось совсем новое выражение. И почему Мадлен молчал? Почему Фантина требовала его ареста? Почему он так странно смотрит? Мадлен вёл себя так, словно едва знает эту женщину, но могло ли случиться такое совпадение?.. В висках Жавера стучала кровь, становилось всё жарче, начинала болеть голова. — Уведите эту женщину. Завтра разберёмся. — Нет, — вдруг сказал Мадлен, и голос у него был хриплым. — Погодите, Жавер. Я о ней позабочусь. Её надо в больницу. — Вы в своём уме? — едва не зарычал Жавер. — Она преступница, наркоманка, подсаживала людей на наркотики! — Но она больна! Посмотрите на неё! — если бы Мадлен выглядел менее безумным, если бы — Жавер сам видел — в его глазах не стояли слёзы, то он сейчас, здесь, на месте снял бы его отпечатки пальцев, настолько невыносимо звучали эти жалкие оправдания. — Она не убежит никуда. Позвольте, я отвезу её в больницу. Завтра допросите. — Мы отвезём её сами, — холодно сказал Жавер. — И будем её охранять. Допросим завтра же. — Хорошо, — кивнул Мадлен. — Я… к вам ехал… мне сказали, что у вас скоро смена заканчивается… но это уже потом. Позже, ближе к девяти вечера, Жавер, устроив Фантину в больницу, установив у её палаты охрану, поехал к Мадлену — едва ли раздумывая о том, почему вообще едет к человеку, в связи которого с наркоторговцами сейчас уже почти уверен. Мадлен по-прежнему был очень взволнован, хотя рыдать над судьбой наркоманки, к счастью, раздумал. — И как? — едва ли не с порога спросил он у Жавера. Жавер повесил пальто в прихожей и зашёл в гостиную, где для ужина оказался накрытым журнальный столик, хотя обычно — если Жавер приходил на ужин — Мадлен накрывал стол на кухне. На столике среди тарелок, бокалов и бутылки вина стояли две высокие свечи, совсем новые, судя по фитилям. — Зачем вам свечи? — вместо ответа спросил Жавер. — Так как у неё дела? — Мадлен переспросил, словно и не заметив попытки Жавера пустить разговор по обычному — полушутливому — руслу. Эта настойчивость могла быть знаком вполне невинного беспокойства, а могла быть и промашкой. — В больнице, — неохотно ответил он. — Это уже больше, чем она заслужила. И вы это знаете. Собираетесь и дальше играть в ангела или тут что-то другое? Жестом Мадлен предложил ему сесть, а сам зажёг свечи и только после этого ответил: — Я ведь даже не знаю её имени. — А у неё погоняло, а не имя! — резко сказал Жавер. — У этой… у неё нет имени. — У всех есть имя, — чем более мягким становился голос Мадлена, тем сильнее злился Жавер. — Она у меня работала, а я, получается, её выгнал, даже не зная о ней. Теперь-то всё выяснилось — у неё ребёнок… — Да какое вам дело до гулящей бабы! — закричал Жавер. — Вы её слюну хоть смыли? Или на память оставили? Он вскочил из-за стола. — Почему вы… — У каждой второй эта сопливая история о детях! — орал он, шагая по комнате, будто по тюремному двору: руки за спиной, голова опущена. — Они таких же детей на наркоту подсаживают! И не жалеют! — Почему вас это приводит в такую ярость, Жавер? — Потому что она преступница! — Жавер сделал над собой усилие и продолжил уже тише: — И наркоманка, скорей всего. — Она очень больна, — Мадлен поднялся, пошёл на кухню с тарелками. — И по своей вине, — отрезал Жавер. — Вы же голодный? — крикнул Мадлен из кухни. — Да, — буркнул Жавер. Этот вопрос, вместо того чтобы взбесить ещё сильней, вдруг немного успокоил его. Мадлен вёл себя так, словно ему нечего было скрывать, словно с этой женщиной его связывало только то, что она некогда работала у него. Словно она не была его подельницей или… — Я не расслышал, — донеслось из кухни. — Да! — громче ответил Жавер. Разговор ему был невыносим. Каждое мгновение — уже давно — его душа то переполнялась отчаянием, яростью, гневом, то снова поддавалась надежде. Его интуиция и память твердили одно, а его глаза, его чувства, в конце концов, — совсем другое. Как же звали того преступника? Как он выглядел? Он никак не мог вспомнить имя, потому что всякий раз, когда пытался, в голове возникало только имя Мадлена. Он никак не мог вспомнить, как выглядел тот заключённый — по той же причине: едва Жавер пытался вспомнить его лицо, как перед глазами у него возникало лицо Мадлена — как он выглядел тогда, при их первой встрече. Жавер пытался даже нарисовать, как заключённый выглядел. Иногда карандаш помнил куда больше. Но не в этот раз — дважды Жавер пробовал изобразить того преступника, дважды из-под карандаша выходило лицо Мадлена, хотя и не слишком узнаваемое. И от этого отчаяние мучило его только сильней. Из кухни донёсся запах жареного мяса, и Жавер вдруг почувствовал, что очень устал за этот день. — Обстоятельства бывают разные, — продолжил Мадлен, заходя с подносом в гостиную. — Бифштекс с кровью. Любите? — Недожаренный? Не пробовал. — Вот и попробуете. Под красное вино. — Про разные обстоятельства все говорят, как и про детей, — Жавер вернулся к столу, решив держать себя в руках. — Но вот вам факт: она преступница. — У нас презумпция невиновности, — разрезая мясо, как бы невзначай проронил Мадлен. — Конечно! Я всё ждал, когда же вы это скажете. — Жавер воткнул вилку в свой бифштекс. — Не пойман — не вор, вот что такое ваша презумпция невиновности. Из-за неё куча преступников на свободе ходит. И я не могу понять, почему вы так её, эту Фантину, защищаете. Мадлен ответил не сразу. Сначала он дожевал мясо, затем отпил немного вина из своего бокала. Он делал это очень медленно, словно размышляя над ответом. И Жавер невольно ждал серьёзного объяснения. Он был готов услышать правду — какую угодно правду, пусть даже она означала, что прошедшие полтора месяца были сплошным самообманом. Но вместо саморазоблачений Мадлен сказал нечто совершенно неожиданное: — Вы действительно не понимаете, почему я не могу отвернуться от человека, которому невольно навредил? — Я не могу понять… — Ладно, хорошо, Жавер. Я понял. — Мадлен отложил вилку и ножик, немного наклонился и погладил Жавера по руке. — Всё дело в том, что мне совестно, понимаете? Обычное человеческое сочувствие, приправленное виной, хоть и косвенной, но всё же, перед другим человеческим существом. Я выяснил кое-что. Эта женщина действительно уронила поднос. Её уволили из-за такой безделицы, поэтому я чувствую, что виноват перед ней, — я не вмешивался, доверял решениям мадам Гюра, а не должен был. — И почти без перехода спросил: — Вы же не против музыки? Он замолчал и встал, чтобы включить магнитофон. Как и многие люди, лишённые всяких музыкальных способностей, Жавер иногда поддавался воздействию музыки, поэтому, когда магнитофон заиграл что-то лиричное и умеренно громкое на английском языке, настрой у него мгновенно изменился. Он вдруг понял, что почти забыл о Фантине, и пришлось себе напоминать себе, почему всего несколько минут назад он так сильно злился. — Как вам «Скорпионс»? Не чересчур? — Мне они нравятся. — Не удивительно. — Почему? — Музыка красивая. — А, да. — Не хотите потанцевать? Вместо ответа Жавер молча посмотрел на Мадлена. Смотрел так долго, что тот не выдержал: — Я понял, вы не танцуете. Даже на корпо… — Да. — Даже после семи бокалов? — Вообще. — Всё же выпьем вина, — сдался Мадлен и вернулся за столик. Музыка словно завершила картину. Это всё было слишком похоже на романтическое свидание, чтобы не быть им. Свидание неуместное, ненужное сейчас. Ему стоило бы уйти — попрощаться, конечно, поблагодарить за ужин и уйти. Но уходить не хотелось, как не хотелось вспоминать о событиях, которые произошли каких-то два или три часа назад. Фантина, торговцы наркотиками, подозрения словно подёрнулись плёнкой, перестали — хотя бы до завтра — быть реальными. Или, наоборот, были чересчур реальными для этого ужина. Его будто вырезали из другой истории, где всё было хорошо, а в конце любовники оставались вместе и счастливо жили ещё долго, и вклеили сюда. — Мы же не будем всё время сидеть за этим столом? — спросил Мадлен, улыбаясь Жаверу, тот неловко поставил бокал на стол — и вино выплеснулось на тарелку, залив остатки бифштекса и стол. — Я уберу, — Жавер встал, но Мадлен опередил его, осторожно удержал за плечо. — Да бог с ним, Жавер, это не… Но договорить он не успел, Жавер поцеловал его. Никогда раньше с ним не случалось подобного. В те годы, когда мальчики осознают себя, решают сложные задачи, которые им задаёт природа, Жаверу было некогда — он во что бы то ни стало хотел найти своё место среди людей и учился, а позже не стало времени из-за работы. И мимолётный интерес, чей-то взгляд или чьё-то тепло не останавливали его, не заставляли желать большего. Хотя бы от этого голода он был избавлен. И когда редко, но задумывался об этом, то благодарил свою природу, а потом перестал вообще думать о подобном. Поцелуй не затянулся, но некоторое время они простояли, неловко обнимая друг друга. Вино медленно капало на пол, но его уже никто не замечал. Позже, уже в полумраке спальни, у Жавера мелькнула мысль, что он мог бы спросить о якорьке, мог бы, целуя Мадлену шею и ключицы, коснуться губами цепочки, провести по ней пальцами. И спросить. Но цепочки не оказалось. Мадлен снял её заранее. И в тот момент это было почти не важно. Просыпаться в объятьях друг друга оказалось не слишком удобно, и Жавер, открыв утром глаза, долго тряс рукой, которую отлежал так, что сначала не смог пошевелить и пальцем. Ночью на мгновение он подумал, что пожалеет утром, — но сейчас в нём не было ни капли разочарования или раскаяния. Жавер посмотрел на окно, за которым только светало. Он привык просыпаться рано без будильника, и привычка не изменила ему и сейчас, когда он проснулся не один. Жавер обернулся к Мадлену. — Вы мне снились, — пробормотал тот, не открывая глаз. — Это уже слишком, — само вырвалось у Жавера. — Ёжиком, — сонно улыбнулся Мадлен. — Что? — Я вас поцеловал во сне, а вы превратились от смущения в ежа — и ушли жить под мои пионы. — Попробуйте поцеловать ежа. Может, он превратится обратно. Я к себе, чтобы переодеться. И на службу. Тут Мадлен открыл глаза и сел на постели: — Вы же вернётесь? Не сбежите в Париж? А то вдруг сон был пророческий. — Вечером встретимся. И — будто бы лимит тривиальности они ещё вчера не исчерпали — проходя по дорожке мимо цветущих разноцветных кустов к своей машине, Жавер в задумчивости и безотчётно сорвал белую астру. Он обнаружил её у себя в руке, когда стал заводить машину — и, не решившись выбросить, сунул цветок в книгу, очередной детектив, который как раз валялся у него на переднем сиденье.