2
30 ноября 2015 г., 10:25
I walk alone Free at last I feel the pressure letting go From the very bottom of my soul(с)
По сложившейся еще в раннем детстве привычке Юджин проснулся ровно в половину седьмого. Тихонько, чтобы не разбудить младших - и так вчера слишком поздно уснули, - встал и оделся. Сунул в карман пиджака контейнер для линз, запасную пару и рецепт на очки. Подумав, запихал в другой карман запасную резинку для волос - просто на всякий случай. Отец сидел на кухне с книгой, курил в приоткрытую форточку. Кончики длинных пальцев чуть заметно подрагивали. - Ничего не хочешь мне сказать? - Эм... доброе утро. - И все? - Юджин кивнул, опустив глаза. - Тогда ешь, пока не остыло. На плите еще исходила паром кастрюля с овсянкой. - А ты не будешь? Отец отрицательно качнул головой - сверкнула красным крохотная царапинка под челюстью, еще слишком свежая, чтобы наносить поверх грим, - и вернулся к чтению. Юджин полагал, что и последний семейный завтрак пройдет в траурном молчании - говорить было как будто не о чем... А потому ел быстро, жадно - только бы сбежать побыстрее от этой тишины, - и чуть не подавился чаем, когда отец прочел вслух: - Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен... - и вдруг поднял глаза от страницы: - Может, хватит ломать комедию? Что тебе мешает передо мной извиниться? - Даже не знаю... Например, то, что я сказал правду - и не вижу смысла в этом каяться? - Каллисфен тоже говорил правду. И плохо кончил, - грустно усмехнулся в ответ отец. - А если серьезно, Юджин... ублюдком меня считает все Отречение, половина Эрудиции, примерно треть Искренности и, допускаю, некоторый процент всех прочих. Они имеют на это полное право. Но тебе, моему сыну, не стыдно? Разве я когда-нибудь тебя бил, морил голодом, повышал голос не по делу? Юджин молча встал и принялся убирать со стола.* * *
Чтобы повысить вместительность залов, лет десять назад вышло постановление, позволяющее присутствовать на Церемонии выбора только одному представителю выпускника. Юджина должна была сопровождать мать - отец решил побыть джентльменом. Или просто не хотел видеть, как он покидает фракцию... хотя нет, вряд ли. Винсент Грин был кем угодно, только не идиотом; он знал своих сыновей и давно смирился с предстоящим переходом старшего. В зеркале заднего вида Юджин видел его глаза - огненно-синие, как пламя газовой горелки, чуть покрасневшие от бессонной ночи. - Слушай, я... просто не могу. Я слишком зол. - Ты слишком глуп, - отрезал отец, вглядываясь в дорожное полотно. - А жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на пустые ссоры. Сколько раз говорить... Я каждый раз ухожу из дома, не зная, вернусь ли. Возможно, нам уже не случится побеседовать... если отойдя от своего детского упрямства, ты захочешь и не сможешь попросить у меня прощения, что тогда? - Буду страдать всю жизнь. - Неудачная попытка сарказма. Потому что так и будет, Юджин. - Ты преувеличиваешь. - Возможно, но я очень люблю тебя, лисенок. И не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки. Он еще многое, должно быть, хотел сказать. И, припарковавшись, не торопился выходить из машины... Возле парковки уже стояла мать. Красивая темноглазая женщина с волной тяжелых темных волос, собранных в тугой хвост, и высокими скулами. Ей еще не было сорока; некогда хрупкая фигура заметно округлилась, но, впрочем, это естественно после трех - нет, уже четырех, - родов. На безымянном пальце поблескивало простое серебряное кольцо - новый брак, новая семья. Наверное, счастливая. Там маленький ребенок... Юджин не искал с ней сближения, но когда она просила о встрече, - не отказывался. И помнил, как года четыре назад мать не могла застегнуть форменный пиджак из-за округлившегося живота. В ее красоте было что-то надломленное. "Что-то глубоко шизофреническое", - определил как-то раз Итан. Он, унаследовав от отца не только ядовитый синий взгляд, но и поистине змеиную злопамятность, не мог ее простить даже через много лет. Юджин... тоже не мог, признаться, но хотя бы пытался. - Винсент, - короткий кивок, чуть кривая усмешка. - Лорэйн, - красивое надменное лицо не дрогнуло. Девять лет назад погиб Энтон - их первенец, которому сейчас было бы семнадцать. Упал с лестницы и сломал шею. Точнее... не упал. Его столкнул мелкий гаденыш в серой хламиде. Мать рыдала, громко, срывая голос, требовала смертного приговора. Отец молча выслушивал ее, уходил курить на кухню, с трудом удерживая сигарету дрожащими пальцами. И только спустя год изнурительного процесса поставил ее перед фактом: убийцу не казнят. По личному ходатайству истца, высшая мера наказания сочтена нецелесообразной. Мать тогда как с цепи сорвалась, выкрикивала угрозы и проклятия... даже замахнулась для пощечины, но не ударила - отец перехватил ее руку. В звенящей тишине, приоткрыв дверь, Юджин увидел его настоящее лицо, посеревшее, искаженное страданием. И прочел по губам: - Убирайся. Она вырвала руку и убежала на кухню; мелкими глотками пила воду, пытаясь успокоиться. Как она говорила потом, не помешал бы глоток коньяка, но в Эрудиции запрещен алкоголь, и у них в доме не было ничего крепче кофе. Утром она собрала вещи и ушла. Пыталась, конечно, отобрать детей; отец не позволил. В суде прозрачно намекал на свое материальное положение, дескать, у него есть возможность обеспечить сыновей всем необходимым. И устроить судье персональный ад - этого, конечно, вслух не говорил, но интонации подразумевали. Бывшей жене прошипел сквозь зубы, потирая сбитую о дверной косяк руку: "Со мной они, возможно, научатся думать. А с тобой - только ненавидеть". Итан-то думать научился, и даже, пожалуй, слишком хорошо. А вот Юджин... в семье не без урода. Уроду идеально подошла бы Искренность. Так он думал, под руку с матерью направляясь к высотному зданию. И слушая Джека Кана - Маленького Джека, как иронично называли тридцатитрехлетнего лидера черно-белых за небольшой рост и молодость. Маленький Джек Юджину нравился: он был какой-то настоящий. Немного неуверенный в себе, еще не скрывающий своего волнения - не так давно стал лидером - но от того еще более живой. Ему хотелось верить, за ним хотелось идти, в отличие от той же Джанин или ее первого помощника Винсента Грина, прославившегося громкими судебными процессами. Но именно из-за Винсента, человека, чье имя стало синонимом слов "скандал" и "лицемерие", Юджин не мог присягнуть на верность фракции Закона. А если не к Искренним, то... не в родной же террариум. Не в Отречение, только не туда... И не в Дружелюбие - там его злобную гордыню точно терпеть не станут. И кровь негромко, будто нехотя, зашипела на горящих углях.
