1
2 декабря 2015 г., 10:10
I walk the line On broken glass I let the passion take control Of the very bottom of my soul Cross the line Fade to black Hold the candle to the flame And light the way (с)
Глядя на бесстрашных издали, Юджин ими восхищался. Как восхищались, пожалуй, почти все, за исключением особо выдающихся экземпляров вроде Мимуры или пацифиста Итана - один переел войны на родных островах, другой, похоже, просто отрицал ценность того, в чем сам не блистал. Вся мускульная сила Итана сосредоточилась в его языке, и только язык он считал нужным развивать. Периодически, впрочем, соглашался на спарринг - но драка с ним больше напоминала разминку. Куда более достойными противниками были парни из секции бокса, где занятия проводились раза три в неделю для всех желающих - в основном занимались эрудиты, искренние и афракционеры из обеспеченных. Жаль только, все из разных школ, не то отличная компания бы вышла, но Юджин и так неплохо проводил время - шатался вместе с ними до темноты после занятий, провожал глазами поезда и в шутку представлял свою жизнь в Бесстрашии. Но шутки кончились, и с каждым днем Юджин все отчетливее понимал: эта жизнь не для него. Ему претила общая спальня, не говоря обо всем прочем - плохое освещение и черные стены создавали ощущение грязи, особенно после дома, где отец требовал каждодневной тщательной уборки. Металлическая посуда, как в тюрьме - казалось, ее мыли в прошлом веке. Может, он бы и смирился, если бы рядом были нормальные ребята, но как раз люди вокруг бесили Юджина больше всех прочих неудобств вместе взятых. Он понимал, что не стоит равнять по отцу или Итану, которых природа наградила незаурядным даже по меркам "синих пиджаков" интеллектом, но, черт возьми, некоторые неофиты по части мозгов составили бы конкуренцию разве что деревяшке; рядом с ними Юджин осознал смысл выражения "не с кем словом перемолвиться". Повезло же быть единственным на группу переходником из Эрудиции... В группе его отношение чувствовали и не любили в ответ. Даже хотели проучить как-то раз, но получили на орехи - спасибо боксу, нарастившему на его тонких костях крепкие мышцы; относиться к Юджину после этого случая стали еще хуже, но хоть избить больше не пытались. Впрочем... ему, пожалуй, было плевать. Он пропадал в тренировочном зале с утра до вечера, отрабатывая удары, чтобы от тупости окружающих не вяли уши. Кроме того, это помогало сбросить накопившуюся злость. Помогало не думать. И помогло занять шестую позицию в промежуточном рейтинге - что было весьма неплохо для переходника. Так, словно в тяжелом дурмане, прошло три недели. Приближался День Посещений...* * *
До встречи с родителями - а в том, что придут оба, Юджин даже не сомневался, - осталось два дня. Черт возьми, видеть этих двоих и даже думать о них не хотелось... Он вяло ковырялся в облитых густым соусом макаронах и прислушивался к разговору соседей - урожденных бесстрашных из соседних групп. - Так значит, ты из Куинси, - полуутвердительно произнес белобрысый парень с кучей серег по всему лицу, обращаясь к своему соседу. - Ага, - тот кивнул так энергично, что свисающий на одну сторону черно-красный ирокез почти искупался в соусе. - Не представляешь, какая это дыра. Если бы родителям не предложили здесь контракт, я бы в изгои пошел, только бы свалить оттуда. - Из Бесстрашия - в изгои? С помойки жрать, серьезно? - Много ты понимаешь. "С помойки жрать", - фыркнул Ирокез. - Они ничего так зарабатывают, я узнавал, особенно торгаши всякие. Вот у твоих предков машина есть? - Нет... - А у них бывают, сам видел, - Юджин тоже видел, даже знал одного такого проныру, бывшего эрудита, к слову - на инициацию мозгов чуть-чуть не хватило, а для спекуляции оказалось в самый раз. Ирокез начинал ему нравиться - говорил грамотно и чем-то походил на Итана... - Так что фигня вся эта мифология, на самом деле. - Господи, неужели хоть один нормальный человек в этом цирке уродов, - он даже сам не понял, что сказал это вслух. Ирокез непонимающе завертел головой: - Э... что? - Не обращай внимания, это Рапунцель из восьмой, из умников. Вечно ходит с кислой миной и портит всем аппетит. Ничего особенного из себя не представляет, зато его папаша - редчайшей выделки сво... Юджин встал и с силой опустил ладонь на затылок белобрысого - так, что тот окунулся носом в свою тарелку. - Закрой. Свою. Поганую. Пасть, - жаль, не за что было ухватиться - на черепе недоноска едва пробивалась редкая поросячья щетина. - Ты ногтя его не стоишь, ясно?! И почувствовал, как старший инструктор Амар слегка сжал его плечо: - Идем. Пришлось подчиниться. - Что произошло? - лязгнула сталь в голосе инструктора. - Он оскорбил моего отца. - Я понимаю твои чувства, но нарушение дисциплины в столовой не приветствуется. Поэтому - шестьдесят отжиманий на кулаках вне очереди. Час спустя Юджин медленно шел по пустому темному коридору в спальню переходников - глаза бы на это убожество не глядели. Чисто теоретически до отбоя было далеко, но заниматься сил не осталось. Руки болели до зубовного скрежета, особенно костяшки пальцев. И душа болела. Остро, горячо, до воя. Да как посмел этот придурок... Нет, если говорить объективно, он не погрешил против истины. Отец действительно был редкостной тварью, убийцей, вором и ренегатом. Он делал то, что считал нужным, не обращая внимания на морально-этическую сторону вопроса, и Юджин с Итаном об этом знали лучше многих. Но по какому чертову праву его огульно судит какой-то молокосос?! А сам Юджин что, лучше? За что он оскорблял человека, который его вырастил? Ведь Винсент мог бы и отказаться от детей, в самом деле: когда тебе приставляют нож к горлу и предлагают пойти во внутреннюю разведку, двое мелких мальчишек - лишняя обуза. Позволил бы матери... что? Привить им ненависть к другим фракциям, в первую очередь, к Отречению? Вырастить озлобленных на весь мир шакалов? Старый хитрый лис Винсент, по крайней мере, учил их думать, учил знать и принимать правду. Просто один из лисят оказался к этой правде не готов. Зато второй... Итан, невысокий и тонкий до хрупкости, с изящными руками и длинными, как у девчонки, ресницами, на поверку оказался сильнее и жестче Юджина с его отлично поставленным хуком справа. Он тоже был потрясен в тот вечер два года назад, когда отец начал свою исповедь; он тоже не хотел бы знать. Но, кажется, знал и еще гораздо больше - потом не единожды велись беседы за закрытыми дверями, и после Итан - двенадцатилетний мальчишка - сидел с мертвым лицом и покрасневшими от слез глазами, обдумывая... Юджину хватило одного раза - в один миг отец, на которого он до этого едва не молился, был низложен до банального мерзавца. А по какому, собственно, праву? Только лишь потому, что не оправдал надежд сопляка, добивался своего не в честной схватке, а подковерными интригами? Да... хотя нет. Не совсем. Он растоптал собственный сияющий образ, показав истинное лицо, на которое уже невозможно было молиться. Для него это был жест доверия, почти отчаяния - кто бы еще понял и не осудил? А для Юджина - взрыв, уничтоживший солнце. Но человеку с этим серым исстрадавшимся лицом нужна была помощь и поддержка, а не чтение морали - на протяжении двух лет, постоянно, порой на пустом месте, почти всегда перерастающее в скандалы. Никому не нужное, на самом-то деле. Где-то в глубине души Юджин и сам понимал, что не зеленому юнцу переламывать характер, что складывался и укреплялся сорок с лишним лет. Но не мог простить взорванного солнца, не мог найти нового идеала - оттого и бесился. Господи, ну почему надо было услышать собственные слова от какого-то придурка, чтобы понять, как они отвратительны? "Я каждый раз ухожу из дома, не зная, вернусь ли. Возможно, нам уже не случится побеседовать..." А ведь отец не для красного словца это сказал. Он уже дважды был ранен, хотя не так давно работал. К счастью, не слишком тяжело, но... Нет. Нет-нет-нет. Послезавтра день посещений. Отец обязательно придет, не может не прийти. Он ведь так хотел, чтобы Юджин извинился... тогда, в день выбора... до последней минуты ждал слов: "Прости меня, дурака. Я тоже тебя люблю". Он придет, хотя бы для того, чтобы это услышать. И Юджин обязательно обнимет его - плевать, что на людях они даже не разговаривают лишний раз, послезавтра всем будет не до них, - и попросит прощения. Обязательно... Затылок вспыхнул глухой болью, и мир погрузился в темноту.
