Выбор пирата

Тот, кого ты любишь, и тот, кто любит тебя, никогда не могут быть одним человеком.

Артур не знал, что именно с ним творилось. Нет, не так. Он не понимал своих чувств с того момента, как впервые увидел Брагинского в этом мире. Словно нечто лопнуло где-то внутри него с оглушительным треском, заставляя почувствовать русского всей кожей, всем разумом, оценить, осознать. И за эти несколько жалких дней, он действительно наблюдал за ним, долго, кропотливо, незаметно. Настолько, что и сам первое время не понимал, что именно делает. А потом всё внезапно встало на свои места. Настолько неожиданно, что он на секунду замер, осмысливая всё происходящее. Иван Брагинский ему нравился. Не как союзник. Это были совершенно не те чувства. Наверное, его эмоциональное состояние можно было сравнить с четырнадцатилетним подростком, только-только почувствовавшим всю прелесть романтических отношений и стремившимся продлить их настолько, насколько это вообще возможно. И это было так странно, так неправильно, но с другой стороны настолько восхитительно-приятно, что он даже делать ничего не хотел. Последний раз он испытывал нечто подобное лишь… к кому? К Испании? Точно нет. Между ними всё время играла лишь выгода и ничего более. К Франциску? Вряд ли те лицемерно-приторные отношения можно сравнивать с этим тёплым нечто, поселившимся в его груди. Российская Федерация нравился ему как человек, как личность, как кто-то, кто действительно прекрасен в любых своих образах, начиная от крестьянского мальчишки и заканчивая безвозвратным циником. С этими мыслями он промаялся всю ночь в отведённой ему комнате. Он измерил её шагами вдоль, поперёк и по диагонали. Пытался разобраться в себе, правда, пытался. Потому что так не бывает, ну, не бывает и всё. Нельзя просто так влюбиться в человека, чтобы сразу и бесповоротно. Это так не делается. Он ходил до тех пор, пока не понял, что не хочет ничего менять. Вот просто не желает и всё. Ему нравились эти эмоции и то, что они вызывали в нём. Бывшие Империи, неудачники в магических искусствах и просто чопорные англичане тоже хотят любить, пусть даже так, крайне мимолётно и ни к чему не обязывающе. Ведь если есть действительно достойный человек рядом, почему бы ему не симпатизировать? Утром он был вынужден покинуть комнату взъершенным и не выспавшимся, но полностью разобравшимся в своих чувствах. Брагинского на завтраке не было. Ему накрыли в отдельной комнате перед огромным светлым окном, что не могло радовать. С едой он расправился быстро, совершенно не почувствовав вкуса, а после решительно направился в покои русского. К счастью, на память англичанин никогда не жаловался, поэтому особых проблем не возникло с тем, чтобы найти нужную дорогу. Ивана искать не пришлось. Он сидел на том самом диване, задумчиво прокручивая в разные стороны то самое обручальное кольцо. Казалось, что он даже на его приход не отреагировал, впрочем, лишь казалось. Кёркленд недовольно вскинул брови, делая несколько широких шагов в его сторону, остановившись лишь подле, вынуждая Брагинского запрокинуть голову. Всего секунда понадобилась русскому, чтобы расплыться в приветственной улыбке. Всего секунда, чтобы в душе у Артура всё потеплело и затрепетало, однако внешне он оставался всё тем же недовольным снобом. Несколько веков на публике отучили к проявлению искренних эмоций. — Я не пришёл на завтрак, да-да, помню, — рассеяно кивнул Брагинский, поднимаясь на ноги. — Поем по дороге к библиотеке. К слову, как тебе чисто русский чай? Артуру не особо нравился, говорит, я готовить его не умею, — он смешно сморщился, словно что-то вспоминая. — А я уверен, что он не умеет его правильно пить. Чай был отвратительным. Слишком горьким, слишком приторным, слишком русским. Как-то раз ему довелось пробовать чай в особняке России. Того самого из его времени, с которым он всю историю только и делал, что вёл закулисную игру. Так вот, казалось бы, параллельные миры, разные истории, но чай. Чай остаётся по-прежнему тем же самым. Таким же отвратительно знакомым. — Сносно, — кивнул головой он, замечая как фиолетовые глаза напротив недовольно прищуриваются, словно способны в эту самую секунду уличить его во лжи. — Если мысленно ты подумал: «какую дрянь мне споили», то я буду не удивлён, честно, — Брагинский вновь понимающе улыбнулся, а затем воодушевлённо распахнул глаза, собираясь было что-то сказать, но осёкся, заслышав стук. — Войдите. То, что движется нечто неприятное, Кёркленд понял сразу. И лишь обернувшись лицом к служанке, понял, что не прогадал. На них смотрела та самая женщина, проводившая их вчера до комнат, а после приготовившая ванны. Только на этот раз она не была такой отстранённо вежливой, её бледное лицо покрылось ярко-красными пятнами смущения, а глаза бегали от предмета к предмету, словно она не могла собраться с мыслями. И Артур знал лишь одного человека, способного вызывать подобную реакцию у противоположного пола одним лишь видом. — Господин Брагинский, там к вам месье Бонфуа. Он не хочет официальности, поэтому просит принять лично, — произнесла она, а потом вновь уткнулась взглядом в пол, ожидая ответа. Англия поморщился, последняя его встреча с Франциском из этого времени закончилась прыжком с башни, страшно представить, чем окончится эта. — Так, что..? Артур стремительно обернулся к русскому, понимая, что тот для себя всё давно решил. Иван смотрел на него внезапно потухшим взглядом, уже без намёка на какую-либо улыбку. Так смотрят на тех, кому не до конца доверяют, но хотят довериться. И Англия замер, прекрасно осознавая тот факт, что его сейчас попросят выйти. В голове мгновенно всплыли все те вчерашние слова, сказанные на основе неясных эмоций. Как он действительно попал в точку, говоря, что у Российской Империи какие-то слишком индивидуальные чувства по отношению к французу. — Артур, — его имя в устах русского прозвучало несколько неожиданно, казалось бы, даже неправильно, — ты должен встать за той дверью и молчать, не думаю, что это займёт много времени, — а затем обращение уже к служанке. — Пропусти. Она кивнула, мгновенно исчезая. Кёркленд рассеяно оглянулся, а затем всё же спешно направился к двери, которая находилась не так далеко и вела, как оказалось, в небольшую комнату, служившую гардеробной. Артур вошёл на секунду, замер, а затем не стал полностью закрывать дверь, оставляя небольшую щелку, отступая в тень. Как раз вовремя, потому что в эту самую секунду на пороге совершенно бесцеремонно появился сияющий Франциск. — О, mon cher [1], прекрасно выглядишь этим ранним утром, — он подлетел к Брагинскому стремительно, заключая в крепких объятиях, не забывая манерно расцеловать в щёки. — Как же я рад тебя видеть после всего, что случилось! — А я как рад. Особенно вдохновила наша последняя встреча, мм, та часть с отравленным вином, башней и кандалами, — мягко протянул Иван. И голос у него был таким обволакивающим, что сразу стало ясно, отправь француз его хоть на плаху, он простит ему всё. — Ne se vexe pas sur moi, mon mignon russe [2], — театрально проложив ладонь к сердцу, попросил Бонфуа, делая шаг назад лишь для того, чтобы энергично оглядеться. — Ты ведь знаешь, что к тебе я отношусь с исключительной симпатией, нежели к твоему супругу. Словом, где он? — Он вольная птица, я не обязан следить за ним, — напомнил Брагинский, инстинктивно пряча руку с кольцом за спину. Франция проводил этот жест недовольным взглядом, прежде чем вновь расплыться в лёгкой улыбке. — Ты пришёл по поводу подписанного договора? Спешу сообщить, что полностью оборвать общение с Артуром не в состоянии. — Понимаю-понимаю, прекрасно понимаю, — спешно заверил его француз, опускаясь на один из диванов, ожидая, когда русский займёт место напротив. — И я не хочу вас полностью изолировать, ты ведь тоже дорожишь своим супругом, верно? Верно. Всего лишь экономическая блокада, не столь много я от тебя прошу. Кёркленду захотелось поморщиться от этого лицемерия. Не так много, неужели. Особенно вспоминая тот момент, когда в неё вступило восемь стран, полностью отказавшись иметь с ним какие-либо связи. Великобритания не голодала, точнее, не так сильно, как было обещано наглыми французами, но те войны и контрабандистская торговля запомнились ему на долгие годы вперёд. И этот Бонфуа, сидящий напротив Российской Империи и мило улыбающийся ему прямо в лицо, прекрасно осознавал все последствия данного шага. Осознавал и ни капли не жалел, что поступает именно так, ублюдок. — И я осознаю это, — мягко кивнул Брагинский, прежде чем недовольно нахмуриться, словно вспомнив нечто неприятное. — Мне важно, чтобы ты был на моей стороне. Важно, чтобы ты это понимал. — Я знаю, — жарко произнёс Бонфуа, внезапно поддаваясь вперёд, хватая руки Ивана в свои ладони, сжимая их настолько сильно, насколько это вообще возможно. Российская Империя недовольно поморщился, украдкой кинул взгляд на приоткрытую дверь, но возражать не стал. — Мы ведь договорились, я с тобой, а ты со мной. Ne peut en être autrement, jʼai promis! [3] Брагинский вновь поморщился, словно ожидал услышать нечто иное, а Бонфуа даже не заметил. Он совершенно неожиданно подскочил на ноги, выпуская руки русского из крепкой хватки, заливаясь неясной трелью на своём языке. Что было у француза не отнять, так это его умения говорить абсолютно обо всём, но в то же время ни о чём важном. Даже сейчас он расписывал какие-то возможности, поддержку, открывшиеся перспективы, но делал это так, словно сам этого не видел. Франциск перескакивал с темы на тему, путая русский и французский, смотря сверху вниз в фиолетовые глаза, будто желая удостовериться в том, что собеседник его внимательно слушает. Неизвестно, как Брагинский, а Кёркленд слушал его вполне так внимательно и кривился. Из всей этой чуши стало ясно лишь одно — по-русски Бонфуа изъясняется крайне мерзко. Так варварски искажать данный язык акцентом и неправильным ударением может лишь он. И ведь Брагинский, который в его времени особенно трепетно относится к подобному, сейчас молча слушает, даже не поправляя. Крайне отвратительно. Он даже не может понять, что ему не нравится больше, то, что русский молчит или то, что он попал в цель с неясной влюблённостью к Франциску. Оба варианта были крайне нежелательны, но неизбежны. — Je tʼaime [4], — внезапно отозвался Брагинский, казалось, бросив в пустоту, однако Франция мгновенно затыкается, смотря на него со смесью понимая и некой жалости. — Tu le sais, pas vrai? [5] — Оу, Иван, — француз рассеяно оглянулся, словно в поисках поддержки, но не находит оной. Российская Империя поднялся на ноги, как бы показывая, что разговор завершён и ответа не требуется, как такового. — Ты знаешь, что я не могу ответить тебе, но ты мне глубоко симпатичен, — уверенно заявил Бонфуа, рассеяно улыбнувшись, а затем неожиданно наклонившись вперёд, клюнув русского в холодный лоб. — Я был рад повидаться с тобой, задержался бы подольше, но дела обязывают. Avant la réunion, mon cher [6], — и ушёл, оставляя после себя лишь запах каких-то духов. Кёрклед выдержал ровно тридцать пять секунд, прежде чем выбраться на свет, оглядывая помещение, не так смело подходя к русскому. Сказать было нечего, наверное, слов и не требовалось. Однако жгучая уверенность где-то внутри твердила, что он должен как-то подбодрить, наверное, он не уверен. Брагинский посмотрел на него лишь в тот момент, когда англичанин оказался чересчур близко, понимающе положив руку на плечо. Совершенно неожиданно русский сделал шаг к нему, подходя почти вплотную. И это так похоже на вчерашний момент, что Артур как-то не по-джентельменски замер, ожидая чего-то схожего, но грубо просчитался. Иван устало положил голову на его плечо, закрыв глаза. Никаких объятий, слёз или слов, просто положил голову и замолчал, размерено дыша. Легко ему, а он даже вздохнуть не может, боясь спугнуть эту хрупкую идиллию. И в какой момент своей жизни он стал таким романтичным придурком? — Ар-р-ртур, — внезапно протянул Брагинский, не отстраняясь. — А ты кого-нибудь любишь? — Люблю, — не стал увиливать он, задумчиво смотря в окно напротив. В помещение до сих пор витают духи француза, от которых тянет чихать, но он мужественно держится. — И как? — Он непроходимый идиот, — тяжёлый вздох. — И я идиот, что люблю. — Понимаю, — совершенно искренне отозвался Иван, а затем внезапно сделал шаг, словно это было лишь секундное помутнение рассудка. Русский демонстративно хлопнул себя по бёдрам, позволяя широкой и чуть хитрой улыбке озарить его лицо. — Я ведь обещал показать библиотеку и Петербург. О-о-о, Артур, ты обязан увидеть Петербург, ты влюбишься в него, я обещаю. Российская Империя говорил что-то ещё, смотря прямо ему в глаза. И единственное, что мог делать Кёркленд — это улыбнуться ему в ответ и кивнуть. Потому что в Петербург он влюбился слишком давно и безвозвратно. mon cher [1] - мой милый/дорогой; Ne se vexe pas sur moi, mon mignon russe [2] - Не обижайся на меня, мой милый русский; Ne peut en être autrement, jʼai promis! [3] - Не может быть иначе, я обещал!; Je tʼaime [4] - Я люблю тебя; Tu le sais, pas vrai? [5] - Ты знаешь, не так ли?; Avant la réunion, mon cher [6] - До встречи, мой дорогой.

Где-то в нашем мире.

Иван ненавидел Кёркленда. Вот честно, душой и телом. Просто терпеть его не мог, потому что этот английский идиот вновь уволок его совершенно в неожиданное место в самый неподходящий момент. Вот сейчас они стояли в заброшенном саду позади дома русского, а теперь прямиком посередине шумной итальянской улочки, ведущей неясно куда. Брагинский так и остался стоять с поднятой рукой, пока его деликатно не взяли за ладонь и не отвели в сторону от особо бурного потока, аргументируя тем, что нечего здесь делать, задавят ещё или нечто подобное. В общем, если обставить эту ситуацию более грубо, то из уст Артура это звучало как: «Мне осталось в этом мире и времени не так долго, я хочу увидеть как можно больше». И ничего более, то есть действительно ничего, даже мнение русского было не учтено. Итак, за последние два часа они успели пройтись по самым знаменитым улицам Рима под чопорные рассуждения британца о том, что здесь ничего не изменилось, как вообще можно прожить столько времени и ничего не изменить? Стыд-позор. Особенно долго Кёркленд кружил около Колизея, видимо, похоже, раздумывая, с какой именно стороны к нему подойти. Или же в их мире такой постройки не было? И именно в тот момент, когда он захотел уточнить у британца этот факт, то осознал, что уже как секунд сорок стоит в полнейшем одиночестве, а его спутник увлеченно говорит о чём-то с местной итальянкой, не забывая мимоходом похвалить её волосы, кожу, одежду и даже руку поцеловать. Оттаскивать Кёркленда пришлось с извинениями и постным выражением на лице. Девушка порывалась что-то сказать им вслед, но поскольку в своё время итальянский Иван не очень жаловал, то скудно-бедно разобрал лишь пожелание о счастливой совместной жизни. Хотелось выругаться и придушить Британию. Ругаться в общественном месте было не очень удобно, как и совершать самосуд, потому что в воспоминаниях ему явно не хватало посиделок в местном обезьяннике и дальнейшие судебные разбирательства. Вот честно, зато будет что потом Гилберту рассказать, ну, или Феликсу под Новый Год, чтоб тот, когда смеялся, подавился своим шампанским, гад шепелявый. Далее было веселее, они успели посетить Японию, Китай, а главное Индию. Последнее не вдохновляло совершенно. Брагинский, как приверженец только своего хаоса, со скепсисом относился к их правилам дорожного движения, точнее, практически к полному отсутствию оных. Зато Кёркленд, казалось, буквально жил этой страной, постоянно называя её «жемчужиной британской короны» и никак иначе. Узнав, что в этот самый момент Индия вполне так самостоятельное государство, как и все те, кто раньше считался его колонией, Кёркленд скривился, но достойно промолчал. Если быть до конца честным, то он его даже немного понимал. Наверное, неприятно осознавать то, что ты успел упустить такое богатство, пусть даже не совсем ты, но всё же. В общем, после Индии Британская Империя ничего посещать не хотел, даже Америку, на которую так тщательно подталкивал его Иван, только-только почувствовать вкус мимолётной свободы. Перенеслись они аккуратно в тот же самый сад, откуда были так грубо выдернуты. Нужно отдать должное, для страны не из этого мира, Кёркленд прекрасно ориентируется во всём, чем только можно. И, да, несмотря на скверное показное настроение, России всё же понравилась это путешествие длинной в несколько часов. Как оказалось, давно он не выбирался просто так посмотреть достопримечательности других стран. А в доме их ждал сюрприз, вполне так возмущённый и горластый. Если Артур не идёт к Америке, то Америка идёт к Артуру, явно. Что Россия знал про американцев, кроме общих данных? Конечно, то, что они судятся при любой удобной возможности. Неизвестно откуда пошла эта уверенность, наверное, от какой-то шутки Задорнова, которую тот любил упоминать несколько раз к ряду, не суть. Короче, он твёрдо знал одно: они любят судиться. А ещё говорят русские педанты, когда речь заходит о земле и ресурсах, так вот, трижды нет. Судя по кислому выражению на лице Байльшмидта, Америка сидел здесь, как минимум, около часа и тактично объяснял ему что-то особо важное. По целой мебели, Брагинский мог сделать вывод, что Джонс в коем-то веке объяснял действительно тактично, даже не успел вывести вспыльчивого прусса из себя. Хотя тот был уже готов в любую секунду выпнуть того вон и засесть за какие-нибудь русские сериалы с ведёрком арбузного мороженого, потому что ванильное и шоколадное жрут только бабы, понял меня, Брагинский, хорош ржать! По не особо воодушевлённому Артуру стало ясно, что тот тоже не особо рад столь внезапной родственной встрече, но прекрасно держится. Впрочем, всё равно все шишки, как всегда, решили перепасть ему на голову. Так, заметив Ивана, входящего в гостиную, Альфред как-то обрадовано заткнулся, подпрыгнул в кресле, а затем, кажется, коварно потёр ладони друг о друга. — Ты украл Британскую Империю! — обвинения не заставили себя ждать. Он даже немного опешил от подобного, думал, что речь пойдёт о нефти, санкциях, геях и русской недоброжелательности, между прочим, любимые темы американца. — Позволь уточнить, в какой момент своей жизни я сделал эту оплошность? — вполне так вежливо поинтересовался он у Джонса, тактично опускаясь рядом с виновником торжества, потому что второе кресло было занято пруссом. — Я пришёл к тебе в девять, но вас не было. Этот, — кивок в сторону оскалившегося Байльшмидта, — сказал, что вы в саду. Я проверил, но вас там не оказалось. Вывод напрашивается сам собой: ты украл Арти! Кто кого украл! Так и хотелось протянуть России, но тот мужественно сдержался. Потому что представить это в мыслях было выше его сил. Британская Империя крадёт Империю Зла из его собственного логова, вот же у европейцев каноны мира покатятся в пропасть от такой новости. И вдруг так обидно стало, будто его не могут взять и украсть, кошмар какой-то. Средь белого дня человека украсть не могут, позор им всем. — А вернул я его обратно, потому что меня совесть замучила, — выучено поддакнул Иван. Когда Джонс в чём-то убеждён, то спорить с ним просто бесполезно. Эта была простая и действенная истина, против которой он ни разу в этой жизни не шёл, ибо нервы дороже. — Да, — воодушевлённо согласился Альфред, улыбнувшись. — А ещё я знаю, что ночевали вы не на территории Российской Федерации. Брагинский продолжил улыбаться, но уже не так покровительственно. А вот это уже серьёзно. Кто мог их сдать? Об этом знал лишь Байльшмидт, но ему прекрасно известно, что сдача своих чревата последствиями, значит, не он. И кто тогда? Их даже видеть вместе никто не мог, потому что туда они переместились поздней ночью, а оттуда вполне так ранним утром. Америка, явно уловив заминку, улыбнулся сильнее. Чёртов капиталист, везде у него эти жучки и камеры что ли понатыканы? — Не вижу проблем, — внезапно мягко протянул Кёркленд, сверкнув зелёными глазами. Настолько мягко, что мгновенно стало ясно, кто-то отсюда живым не уйдёт. — Решил прогуляться со своим дорогим супругом из этого мира. Неужели у вас это возбраняется? Гилберт страшно округлил глаза, Иван тактично выпал в осадок, понимая, что до дипломата англичанину пока ещё далеко, а Джонс, кажется, отказался принимать суровую реальность такой, какая она есть. — Прости, но ты сказал… — Супруг, да. — О, — понимающе произнёс Альфред, а потом совершенно по-геройски хлопнулся в обморок. Вот просто, в одну секунду сидел в кресле, а во вторую уже лежал в нём без чувств. Брагинский ему даже мысленно посочувствовал, такой сбой в системе всего за пару секунд. Внезапно Байльшмидт обернулся к нему и одним взглядом как бы сказал: «Или ты должен был отреагировать на ту новость вот таким образом». Он поморщился в ответ. Неблагородные Империи Зла в обморок на пустом месте не падают, не по-злодейски это как-то.

***

Америка соизволил очнуться лишь после вазы с водой, щедро выплеснутой на него. Если судить по кровожадному взгляду прусса, который возглавлял операцию по спасению, потому что все остальные отказались, он хотел Джонса тупо утопить. Жаль, не вышло. Тот откашлялся, театрально закатил глаза и приложил руку к сердцу, перепутал, спешно приложил к нужной стороне. — Ч-что только что произошло? — голосом умирающего деда, собирающегося на последнем вздохе своей жизни распределить между внуками наследство, поинтересовался герой. — Я сказал, что я и Иван супр бу-бу-бу. Брагинский совершенно неэтично закрыл слишком болтливой Империи рот, не забывая при этом вполне так мило улыбаться подозрительно прищурившемуся Альфреду. Судя по задумчивому и вмиг притихшему англичанину, стало ясно, что тот не против подобных методов, но полагал нечто более приятное. Фу, волшебный извращенец. — Думаю, ты утомился, — заучено протянул Иван, на заднем плане прусс кивал, угрожающе постукивая пустой вазой по ладони. — Поэтому свалился в обморок посередине своей пафосной речи, но не волнуйся, ничего значимого без тебя не происходило. — Хм, — не особо доверчиво произнёс Альфред. — Тебе нужно отдохнуть, — мгновенно вступил в дискуссию Гил. — Бу-бу-бу, — попытался помочь Артур, но Россия ещё вполне так крепко держал его. Хотя, по шевелению губ и всё же еле разборчивым словам, можно было понять, что доброжелательный англичанин предложил бывшей колонии отдохнуть в гробу под осиной. Какие милые родственные чувства, а сколько искренности в каждом слове. — В общем, иди-ка ты домой, — как завершение посоветовал ему русский. — А все претензии пришлёшь по почте вместе с санкциями, — уверенно продолжил он, — если они дойдут с нашей-то почтой, — уже шепотом. Джонс прищурился ещё сильнее. И вот показалось, что в эту самую секунду он скажет какой-нибудь свой геройский девиз и не сдвинется с места, пока ему тут всё не прояснят, но нет. Америка молча встал, что шокировало почти всех, попрощался и покинул дом без каких-либо обвинений. Гилберт от шока чуть вазу не уронил, но вовремя спохватился, Иван опустил руки вниз. Так, интересно. Что случилось с Джонсом и это можно как-то вылечить? Не то, чтобы ему не нравилось всё это, но как-то подозрительно, что ли. Лучше пусть возмущается и судится, чем вот так безвольно подчиняется, это как-то даже уже не смешно. — Это магия, — холодно отчеканил Британская Империя, возвращаясь обратно на диван, закидывая ногу на ногу. — Но ты ведь сам сказал, что тебе нельзя магичить в этом мире, — который раз он произнёс эту фразу за последние трое суток? Если честно, даже вспоминать не хочется. — А это делал не я, — хмыкнул Артур, а затем совершенно внезапно расплылся в мягкой улыбке, такой несвойственной его циничному лицу. — Это сделал ты. Тебе было некомфортно, ты желал избавиться от него. Он почувствовал давление и ушёл, всё просто. — Я не маг. — Ты маг, но на тебе сильнейший блок, — возразил ему англичанин. — Просто пока я нахожусь рядом с тобой, то твоя магическая суть тянется к сильному источнику, чтобы обрести свободу, то есть ко мне. Не беспокойся, данный случай в моём мире далеко не первый. И не успел Россия ничего сказать, как в их разговор вклинился Байльшмидт. Он шумно поставил вазу на низкий стол, потом нахмурился, скривился, а после всё же произнёс: — Я не знаю, что за хрень у вас здесь творится, вы, двое педиков, но творите её подальше от этой гостиной, — и с гордым видом удалился на кухню, уже оттуда крича. — Где моё грёбанное мороженое, Брагинский?! — Там же, где твоя независимость! Он устало перевёл взгляд на британца. Тот для всей сложившейся ситуации выглядел чересчур довольным, словно только что ему открыли весь смысл жизни, не меньше. Захотелось поморщиться, а потом тактично выставить его вслед за родственником. Ещё ведь и Джонс. Нечто ему подсказывало, что стоит американцу немного отойти и переварить всё услышанное, как он прибежит обратно и уже не с такими мирными намерениями. К тому же его напрягает то, что Альфред знает об их ночных похождениях. Откуда? Сложно было представить, точнее крайне невозможно. Ответ напрашивался лишь с уклоном на то, что в доме англичанина стоит прослушка, как минимум. Тогда получился очередной вопрос: знает ли об этом Англия из этого времени? И если нет, то он бы с удовольствием посмотрел на его реакцию, когда он узнает. А он узнает, уж Иван об этом позаботится.