Не Раскрывая Карт

Галерея для конкурса фотографии огромная и до пугающего вычурная. Яхаба разглаживает жилетку своей школьной формы. Он бы почувствовал себя одетым совершенно не к месту, если бы не множество других учеников в своих школьных формах, рассматривающих фотографии и обсуждавших их содержание. Помимо Ватари и себя, которых пригласил Нагао, он видит ещё несколько человек с Аобаджосай и, судя по одежде, из других близлежащих школ. — Вот вы где! — перед ними предстаёт Нагао, чуть не дергающийся от нервной энергичности. — Рад, что вы добрались! — Разумеется, — улыбается Ватари. — Где твоя работа? — спрашивает Яхаба, удивлённо осматриваясь. Галерея почему-то кажется огромной, пускай она должна быть намного меньше спортзала Сендай. А вот атмосфера схожая, пускай тут никто шумно ни за кого не болеет. — Сюда, — Нагао ведёт их к восточной стороне выставочного зала. Он попутно рассказывает им о работах других школ, некоторых особенных работах, фаворитах выставки. — Вот, — говорит он, распростерев руки после резкой остановки. Яхаба наклоняется, чтобы разглядеть фотографии на стене. Это серия из трёх фотографий с приглушённой насыщенностью — на всех изображена младшая сестра Нагао со своей игрушкой-слоником. А под ними выставлено длинное, прямоугольное фото слоника в ящике, частично скрытого старой бейсбольной битой и явно забытого. — Отлично вышло, — говорит Яхаба, пускай и сравнивать ему толком не с чем. Но он все равно рад, что сказал, когда видит, как засиял Нагао. — Правда? Ты думаешь? — спрашивает он, лучезарно улыбаясь. Какое-то время они беседуют возле фотографий. Нагао время от времени отбегает к приглашённым им посетителям выставки или друзьям из клуба фотографии, с которыми он хочет поздороваться. Дожидаясь его, Ватари и Яхаба рассматривают и другие фотографии, но далеко не отходят. Все это явно не вписывается в их зону комфорта, которая по сути сузилась до одного волейбола. К счастью, Нагао всегда быстро возвращается, и его восторженного настроения более чем хватает, чтобы он практически самостоятельно поддерживал беседу о выставке. Яхаба видит в углу кучку девочек, перешептывающихся и оглядывающихся на них каждые несколько минут — он знает об их присутствии, но внимания на них обращает не больше, чем на остальных окидывающих его взглядом людей, поэтому особо о них не задумывается. Но тут одну девочку выталкивают из группы, и она неуверенно идёт к ним. На ней форма Аобаджосай, и Яхаба, кажется, припоминает её из класса Нагао. Она миленькая, с объемными каштановыми волосами и мягкими чертами лица, вот только сейчас её лицо странным образом напоминает внутреннюю часть арбуза — и цветом, и, ну, влажностью. Она жутко вспотела. Яхаба уже собирается предложить ей воды или салфетку, но тут она кланяется прямо перед Нагао. — Н-Нагао-кун! — говорит она высоким от беспокойства голосом. — Я... я твоя большая поклонница, и, пожалуйста, э-э, надеюсь, ты можешь принять мои чувства! — она выдаёт Нагао конверт и тут же разворачивается, готовясь к побегу, но тут о чем-то вспоминает и поворачивается обратно. — П-пожалуйста, ответь мне завтра в школе! — она мчится куда подальше, исчезая за своими подругами. Сердце Яхабы сбивается с ритма. К такому он не готовился, почему он к этому не готовился? О таком признании его и мысль не посещала, не говоря уже о том, как он на это отреагирует, как ему скрыть свои эмоции, и что он будет делать, если Нагао согласится, и о Боже, он никогда не думал о том, что Нагао может обзавестись девушкой, почему он не думал о том, что кто-то захочет встречаться с Нагао, когда он сам уже был живым доказательством того, что люди хотят встречаться с Нагао? — Ух ты, — выдаёт Нагао. Он выглядит ошарашенным, рассеянно замечает Яхаба сквозь свою нарастающую, парализующую панику. — Мне никогда раньше не признавались, — он смотрит на Яхабу и хмурится. — Эй, ты в порядке, выглядишь как-то... — Все нормально! — тут же выдаёт Яхаба. Его голос точно не звучит нормально. Он звучит, как определение чего-то не нормального. — И что ты ей ответишь? — все тем же не нормальным голосом спрашивает он, и боже, что он вообще творит? — Не уверен, — говорит Нагао, глядя на конверт. — Надо бы сначала прочитать это, а? Надо же, никогда бы не подумал, что Янагита-сан в меня влюбится... Она очень милая, правда? — Она, э-э, неплоха, — говорит Яхаба. Все явно выходит из-под контроля. А что ему сказать? Да, она красивая, встречайся с ней и неосознанно протопчись по моему сердцу, я переживу? — Нам надо идти, — вставляет Ватари. — Ранняя тренировка. Поздравляем и желаем тебе победы, — тут он ухватил Яхабу за плечо и оттащил от Нагао, прочь из галереи и дальше по улице к станции Яхабы. — Ранняя тренировка? — отрешённо бормочет Яхаба. Он не помнит, чтобы у них было что-то такое запланировано, но сейчас он вообще почти ничего не помнит, кроме: «Нагао-кун, я твоя большая поклонница» и «Она очень милая, правда?» — Не забивай голову, — отвечает Ватари. У него тоже какой-то обеспокоенный голос? Яхаба не уверен. Все его способности читать людей испарились под напором стресса, он чувствует себя опустошенным, потерянным и несколько в ужасе от попытки прочитать чьи-то мысли. К счастью, больше Ватари ничего не говорит, просто молча поддерживает Яхабу до прибытия поезда. Яхаба находит сиденье подальше и пытается напялить какое-нибудь нормальное выражение лица на поездку до своей остановки, на прогулку по улице, на мимолетную встречу с матерью в кухне и до самой спальни. Он крепко закрывает дверь и прячет лицо за руками. Он крепко прижимает костяшки ладоней к закрытым глазам, чувствует влагу на ресницах и давит ещё сильнее, достаточно, чтобы скулы болезненно заныли, а он начал дышать отрывисто. Ему хочется врезать себе в лицо, хочется вырваться из собственной кожи; он хочет, хочет, хочет быть нормальным. Последняя мысль разбивает остатки его самоконтроля, и застрявший в горле всхлип вырывается наружу.

* * *

На следующий день Яхаба не приходит в школу. Он говорит маме, что заболел, и у него даже не складывается впечатление, что он наврал. Он лежит в кровати, пялится на трещины в обоях и пытается понять, как теперь снова смотреть всем в глаза. Ватари присылает ему парочку сообщений, беспокоясь о нем. Яхаба часа два убивает на более-менее нормальный ответ. Все нормально!!! Просто инфекция, пишет он. Завтра уже должен вернуться! Потренируйся там за меня!! Ладно, отвечает Ватари. Дай знать, если что-нибудь потребуется? (´-ω-`( _ _ ) Мне просто нужен отдых, не волнуйся! Спустя ещё несколько часов его телефон снова подаёт признаки жизни. Он переворачивается, чтобы посмотреть, что там, и на мгновение замирает. Сообщение от Нагао. прив... написано там. ты норм? вчера странно себя вёл. Яхаба перечитывает сообщение несколько раз. Он не доверяет себе достаточно, чтобы ответить, поэтому он пытается его проигнорировать. Он переворачивается и старается заснуть. Сначала не выходит: его разум работает слишком быстро и слишком медленно, чтобы он мог вырваться из своей паники и усталости. Наконец, он погружается в мир совершенно ужасных снов. Будит его стук в дверь. Размытый взгляд на окно говорит о том, что сейчас день. Он присаживается и зовёт маму внутрь, пытаясь выдать такое выражение лица, чтобы она поверила, что он действительно болен, и в то же время не сильно забеспокоилась и не накормила бы его жуткими народными средствами, которые она частично помнила ещё от бабушки. Он замирает, когда за дверью оказывается Нагао. — Извини за вторжение, — неловко говорит бледный Нагао. — Ты, э-э, я хотел с тобой поговорить? — в конце его интонация завышается, превращая утверждение в вопрос. — Э-э, — отвечает Яхаба. Он не уверен, что делать, но в итоге вежливость берет своё. Он выпрямляется в кровати и жестом показывает в сторону своих ног, чтобы Нагао там присел, а сам отодвигается подальше от его бёдер. — Я... слушай, может, это просто нелепо, но ты не обиделся на меня? — спрашивает Нагао, уставившись на Яхабу своими огромными глазами, которые делали его похожим на милого, но напуганного щенка. Это несправедливо, что он сейчас в комнате Яхабы, весь такой честный и обеспокоенный. — Нет, — с хрипом отвечает Яхаба, а потом задумывается, стоило ли врать. Хорошим ли это было прикрытием. — Ну, просто ты вроде вчера неплохо проводил время, а потом пришла Янагита-сан и, знаешь, ты начал так странно себя вести, а сегодня вообще не пришёл в школу, вот я и подумал, может... — Нагао притихает и задумчиво потирает нос. Яхаба не сводит с него глаз, сжав постельное белье в кулак. — Дело не... Я просто... Нагао делает глубокий вдох и поднимает на него взгляд. — Тебе нравится Янагита-сан? — спешно спрашивает он. — Я... чего? — Яхаба моргает и несколько раз открывает и закрывает рот. Разумеется, осознает он, разумеется, Нагао приходит к довольно близкому, но неправильному выводу. — Если да, обещаю, я отвергну её, — говорит Нагао, наклоняясь поближе и чуть не источая искренность. — Я сказал ей, что мне нужно ещё время подумать, чтобы свериться с тобой, потому что если она тебе нравится, я не буду тебе мешать, обещаю. Я не хочу, чтобы между нами встала девушка. Он настолько искренне желает ему лучшего, в то же время совсем ничего не понимая, настолько наивен на счёт того, что на самом деле происходит, что Яхаба... Яхаба смеётся. — С тобой все нормально? — спрашивает Нагао, отклоняясь подальше и выглядя ещё более обеспокоенным. — Яхаба? — Мне не нравится Янагита-сан, — выдавливает Яхаба между смешками, и боже, кажется, он опять плачет. Он отворачивается от Нагао. — Тебе... тебе следует с ней встречаться. Соглашайся и встречайся с ней. Нагао осторожно накрывает своей ладонью один из сжатых кулаков Яхабы, словно боится спугнуть его. — Тебе не нужно лгать, — говорит он. — Я серьёзно, правда. Если тебе нравится Янаги... — Да не нравится мне Янагита-сан! — возражает Яхаба жестким, чуть ли не диким от смеха голосом. — Мне... не нравится Янагита-сан, — повторяет он. — Тогда что не так? — спрашивает Нагао, и когда Яхаба хочет отстраниться, он только усиливает свою хватку. — Пожалуйста, Яхаба... — Мне нравишься ты, — отвечает Яхаба. — Мне не нравится Янагита-сан, мне нравишься ты. Нагао резко оттягивает руку, будто обжегшись. — Да, — подтверждает Яхаба. — Ты шутишь, — говорит Нагао. Яхаба не может заставить себя повернуться и посмотреть выражение лица, которое прилагается к такому тону голоса. — Нет, — возражает он. — Если бы. — Ты не гей, — проговаривает Нагао, будто от его слов действительно что-то изменится. — Да, гей, — говорит Яхаба, и он впервые признает это вслух, в комнате с другим человеком. И по ощущениям все настолько ужасно, как он и представлял. Тишина тянется, длится все дольше, и Яхаба задумывается, а не застрянут ли они в этом жутком мгновении честности и открытости навечно. — Мне... мне лучше уйти, — говорит Нагао. Яхаба не отвечает. Он не поворачивается, когда дверь открывается и снова закрывается. Он ложится и вытягивает ноги, чувствуя тепло — последний намёк на Нагао в его комнате. Больше он не знает, что делать.

* * *

На следующий день он опять не идёт в школу. Он понимает, что когда-то придётся, но раз он не пошёл в субботу, значит, у него есть время до понедельника, чтобы решить, что делать. Он ничего этого не планировал — ни признания парню, в которого был влюблён, ни скорого побега этого самого парня, ни лежбища в куче одеял, как в коконе, в раздумьях о том, как бы убедить родителей, что ему нужно сменить школу. Он получает сообщение от Нагао. Яхаба, начинается оно, и Яхабе уже становится тошно. Нагао ленив и в сообщениях постоянно использует аббревиатуры, а к получателю вообще никогда не обращается. Он закрывает глаза и готовится к прочтению остатка сообщения. Яхаба, я теперь встречаюсь с Янагитой-сан. Решил, что следует тебе сказать. Не думаю, что нам стоит продолжать общаться... Яхаба долго рассматривает его. Он собирается ответить и не отвечает. Кладёт телефон и берет обратно в руки. Бьется головой об стену, пока случайно не ударяется слишком сильно, и перед глазами начинают летать звезды. Он стаскивает брелок от Нагао с телефона, бросает его в дальний ящик и закрывает там. Наконец, он отправляет простое сообщение. Ок. Он не ожидает ответа. И не получает его.

* * *

В понедельник утром он заставляет себя пойти в школу. Он проверяет и перепроверяет своё идеально спокойное выражение лица. Тренировки в понедельник нет, и ему это на руку. Это значит меньше времени в компании людей. Ему просто нужно пережить уроки, говорит себе он. А потом можно вернуться домой и снова пялиться в стену, до следующего утра притворяясь, что мира вокруг не существует. А там уже как пойдёт. Сперва он замечает, что что-то совсем не так у школьных ворот. Как только он сливается с группками учеников Аобаджосай, направляющихся в школу, у него складывается навязчивое ощущение, что на него пялятся, но перед школьными воротами он списывает это на нервы. Но вот внутри он уже не может игнорировать то, как смотрят на него некоторые ученики, как они стихают, когда он проходит мимо, а потом за ним разносится вихрь шепотов, когда он отходит. В коридоре первогодок все становится только хуже. Теперь он уверен, что люди пялятся на него, говорят о нем. Его руки дрожат, и он засовывает их в карманы, спешно заходя в класс и садясь за свою парту. Обычно несколько сидящих рядом учеников общаются с ним с утра, расспрашивают о волейбольной команде или домашней работе. Сегодня никто не сказал ему ни слова. Он словно оказался в невидимом пузыре, и никто не мог даже приблизиться к нему. На уроках он вообще не может сосредоточиться. Он слишком сильно сжимает карандаш, чтобы скрыть свою дрожь, и его рука затекает к концу утра. На обеде за ним приходит Ватари. Он ведёт его к их обычному месту. Он явно пытается вести себя нормально, но невольно обеспокоенно поглядывает на Яхабу, рассказывая ему о пропущенных им тренировках. А потом обратно в класс, обратно к прожигающим взглядам и шёпоту. Когда звенит последний звонок, Яхаба хочет лишь направиться домой и просто одному сломаться в своей комнате, но Ватари идёт за ним. Он все ждёт, чтобы Ватари что-нибудь сказал, но зря. Тот молчит всю дорогу до квартиры Яхабы, а потом просто достаёт учебники, как ни в чем не бывало. Он берётся за работу все в той же мирной, терпеливой тишине. Наконец, Яхаба уже не может это терпеть. — Пожалуйста, расскажи мне, — говорит он, делая дрожащий вдох. — Пожалуйста, расскажи, что происходит. Ватари долго смотрит на него, прежде чем ответить. — О тебе и Нагао ходят слухи, — наконец, поясняет он. — Ну, скорее о тебе, чем о Нагао. Этого Яхаба и ожидал, больше ему слышать ничего не нужно, но почему-то он все равно расспрашивает дальше. — И что в нем говорится? — Есть разные версии, — ёрзает Ватари. — Расскажи худшую, — просит Яхаба и морально готовится. Ватари чуть хмурится. — Там... там ты попытался заставить его поцеловать тебя. Яхаба ахает. — Ничего подобного, — возражает он. — Я лишь... я этого не делал! — Я знаю, — успокаивает его Ватари. Он опускает взгляд. — Это просто худшая версия, Яхаба. Остальные не так плохи. Там ты попросту сказал ему, что ты... ну, что ты влюблён в него. — Ты в это веришь? — тихо спрашивает Яхаба. Ватари смотрит на него, и таких добрых глаз Яхаба ни у кого не видел. — Это и не важно, — мягко говорит он. — Говорил ты ему или нет. Я знаю, что он тебе нравится. Яхаба качает головой. Он уверен, что неделю назад он бы ахнул и с трудом воспринял такое известие, но его разум будто слишком загружен и способен лишь на вымученное удивление. — Ох, — выдаёт он. — Мне жаль, — говорит Ватари. — Что ты ему не нравился. — Да я на это и не надеялся, — безразлично произносит Яхаба. Он рассеянно чувствует, что его глаза будто горят. — Я просто... не был к этому готов. — Он не должен был никому рассказывать, — злость в голосе Ватари впервые нарушает его олимпийское спокойствие. — У него не было на это права. Яхаба снова качает головой: не то чтобы он не был согласен, просто отвергал всю идею. — Я не должен был ему рассказывать, — подчёркивает он. — Я не хотел, вообще не планировал. Просто как-то... вырвалось, — он закрывает глаза. — Как мне теперь вообще туда возвращаться? — спрашивает он. — Не знаю, — признает Ватари. — Но... если я хоть как-то могу помочь, я помогу, ладно? — Тогда они ведь и о тебе поговаривать начнут, — предостерегает его Яхаба. — Скажут, что ты мой парень. — Для меня такое предположение было бы честью, — торжественно информирует его Ватари. — В конце концов, я вполне уверен, что я тебе не ровня. Ты ведь реально тратишь время на внешность, следишь за собой. Владеешь средствами для ухода за волосами. Ты, наверное, даже одну пару боксеров два дня подряд не носишь. На мгновение Яхаба в ужасе пялится на него. — Отвратительно, — выдаёт он. — Прошу, скажи, что ты шутишь. — Я никогда не шучу насчёт нижнего белья, — все так же серьёзно возражает Ватари. — Никогда. Яхаба бросает в него подушку, потому что с одной стороны это действительно противно, а с другой он пытается скрыть то, как он тронут тем, что Ватари по-прежнему рядом, по-прежнему хочет быть его другом, старается его подбодрить. Возможно, думает он, возможно, он справится.

* * *

Сидя в комнате наедине с Ватари, думать так легко. А вот на следующий день, когда на его парте мелом написано ПЕДИК, позитивное мышление его уже подводит. Мгновение он разглядывает надпись, игнорируя приглушённый шёпот вокруг. Все наблюдают за его реакцией, осознает он. Они хотят посмотреть, что он сделает — взбесится, заплачет или заорёт. Он разворачивается и выходит из класса, сам не зная, куда направляется. Прочь, думает он, просто прочь. Он вспоминает одно из мест, которое точно должно быть пустым — мусорки позади корпуса Е. Никто в здравом уме туда не сунется, убеждает себя он. Разумеется, ему не следует удивляться, когда он поворачивает за угол и видит там Кьетани, облокотившегося на стену возле самой большой мусорки. В ушах у него наушники, а музыка играет так громко, что Яхаба слышит слова аж за метр. Яхаба притормаживает, не зная, как поступить. Разбираться с Кьетани ему совсем не хочется, но и к остальным ученикам он вернуться просто не может. В конце концов, не владеет же Кьетани этими мусорками, где он прогуливает и уничтожает свой слух. Яхаба тоже может им воспользоваться. Решившись, Яхаба проходит вперёд. Он со слабым отвращением оглядывает это место, а потом снимает куртку и стелет её на землю, чтобы можно было сесть, и прислоняется к стене. Он не уверен, что теперь делать, ведь он раньше никогда не прогуливал, будучи в школе. На ум приходит только домашняя работа, поэтому он достаёт один из учебников и принимается за учебу. Толку от этого мало. Как бы он ни пытался сосредоточиться на словах перед ним, думать он может лишь о том самом на парте. Ему интересно, до сих пор ли оно там, или его стёрли до прихода учителя. Ему интересно, кто его написал, сколько людей это видело и сколько с ним согласились. Он практически благодарен, когда на его книгу падает тень, и у него появляется оправдание отвлечься от неё. Сверху вниз на него смотрит Кьетани. — Пялиться грубо, — говорит Яхаба даже резче, чем хотел. — Я думал, ты не будешь меня донимать, если я помогу с вашим гребанным фестивалем, — предъявляет ему Кьетани. — Я и не собираюсь тебя донимать, — отвечает Яхаба, постукивая по книге. — Оставь меня в покое. — Это ты оставь меня в покое, — возражает Кьетани. — Это моё место. — Я ведь тебя не беспокою, — как можно терпеливее выговаривает Яхаба. — Вот и притворись, будто меня тут нет. — Если бы я мог, сейчас с тобой бы не разговаривал, — рявкает Кьетани. — Это моё место, а ты загрязняешь его своей... своей... странностью. Яхаба дергается. — Ах, так вот как мы это теперь называем? — тихо спрашивает он. Видимо, в его голосе есть нечто странное, что заставляет Кьетани сделать шаг назад и настороженно его оглядеть, он даже выглядит сбитым с толку. Яхаба фыркает и поднимается, агрессивно засовывая книги обратно в сумку. — Ладно, — не выдерживает он. — Я заберу свою странность куда подальше от твоего чудесного местечка, — он закидывает сумку на плечо и мчится прочь. Только когда он убрался куда подальше, завернул за несколько углов, чтобы Кьетани его не видел, и нашёл стену, на которую можно было облокотиться и собраться, Яхаба осознаёт, что он мог неправильно понять ситуацию. Кьетани ничего конкретного ведь не говорит, ничего нового они друг другу не сказали, и судя по тому, как он удивился реакции Яхабы, вполне возможно, он ничего не слышал. Было бы хорошо. Если об этом прознал даже такой одиночка, как Кьетани, значит, в школе не осталось ни души, которая не знала бы, ну, про все это. Хотелось бы Яхабе знать, так ли это, но не мог же он вернуться и что, попросить Кьетани уточнить? Он качает головой от нелепости мысли и, вспоминая, как он в прошлый раз столкнулся с Кьетани, когда тот прогуливал, отправляется в библиотеку, чтобы спрятаться между полок, где его не побеспокоят. Он пропускает ещё два урока, а потом набирается храбрости снова выйти в люди. Он чувствует их взгляды на своей спине каждую минуту, и это его истощает. Он чувствует себя слишком хрупким для этого даже с нерушимой поддержкой Ватари во время обеда, поэтому запирается в кабинке туалета и пытается не слушать разговор парней, которые не знали, что он был здесь же. — Жалко мне волейболистов, — замечает он. — Они ведь уже несколько месяцев перед ним переодевались. — Фу, — соглашается другой. — Если хоть раз замечу, как он пялится на меня, больше он этого точно не сделает. Парни выходят из туалета, дружно смеясь и хвастаясь. Яхаба рад, что он ничего не ел, а то его могло бы и стошнить. Дневные уроки проходят, как в тумане. К последнему звонку подслушанные им слова вертятся у него в голове вот уже несколько часов. Разумеется, он никогда так не смотрел на товарищей, но они-то этого не знали, они ему не поверят. Наверное, теперь они его презирают, кроме Ватари, который явно какой-то мутант-добряк. С такими мыслями Яхаба отворачивается от спортзала и направляется на выход. Он не хочет сталкиваться с отторжением его товарищей. Пускай он никогда не стоял с ними на площадке, он чувствует какую-то необъяснимую, глубокую связь с ними. И лучше, думает он, уйти по собственной воле, нежели быть выгнанным. Он практически дошёл до ворот, когда он слышит спешные шаги позади, и сильные руки хватают его за плечи, заставляя его остановиться. — Божечки!~ — слышит он певчий голос Ойкавы слишком громко и слишком близко к уху. Он разворачивает Яхабу к себе лицом и смотрит на него с вопиющим негодованием. — И что же тут у нас? Неужели мой обычно ответственный кохай Яхаба-кун и впрямь решил пропустить тренировку в мой первый день в роли капитана? Я так обижен! — Ойкава-сан, — напряжённо обращается Яхаба. Возможно ли, что он ещё не знает? — Мне... мне жаль, но кое-что случилось и, боюсь, мне придётся покинуть клуб. — Хм-м-м, — протягивает Ойкава, склонив голову вбок. — Не-а, боюсь, я не могу этого позволить! А теперь иди переодевайся! — он начинает тянуть его в сторону клубной комнаты. — Пожалуйста, — Яхаба упирается. — Так правда будет лучше для всех, если я... — Тц, тц, Яхаба-кун! Ты не можешь оспаривать прямые приказы твоего капитана! — Ойкава сменяет тактику, обходит Яхабу и начинает толкать его в спину. Ойкава чертовски силён, и Яхаба невольно поддаётся. — Ойкава-сан! — возражает он, наконец, начав идти самостоятельно, чтобы Ойкава не впечатал его в грязь лицом. — Ты не понимаешь! Я... я... — Гей? Я слышал, — договаривает Ойкава, даже не понизив голос. — Но что важнее, ты у меня первая кандидатура на запасного связующего, поэтому ты не можешь уйти из клуба! — он успешно дотащил Яхабу до самой клубной комнаты. — Слушай, — говорит он, наконец, уже не так легкомысленно. — Задержись сегодня после тренировки, и мы все обсудим. Но только если ты подождёшь меня и не будешь халявить на тренировке, понял? Яхаба колеблется, но выражение лица у Ойкавы серьезное и даже несколько ужасающее, будто он в полной готовности разнести любой преподнесенный ему аргумент. Тут Яхаба ничего поделать не может — только не с Ойкавой, на которого он ровнялся так долго. Он кивает. — Ура! — радуется Ойкава. — А теперь поспеши, а не то опоздаешь в тот день, когда тренера любят ставить других в пример новеньким! Яхаба содрогается и бегом поднимается наверх.

* * *

Тренировка проходит смутно и быстро. Ватари облегченно ухмыляется, когда Яхаба заходит и присаживается рядом с ним, чтобы послушать первую капитанскую речь Ойкавы. Это то ещё событие, полное вдохновляющих образов и лишь с парой отсылок к Иваизуми, который выглядит слишком гордо, чтобы его грозные ответы можно было воспринять всерьёз. Ойкава рассказывает о своём плане победить на Весеннем турнире и отомстить за команду, включая уже выпустившихся третьегодок, за проигрыш на Межшкольных. В конце вступает Ирихата. — Конечный основной состав пока не определён, — доводит до их сведения он. — Никому место не гарантировано, несмотря на год или позицию. Ваши показатели в ближайшем тренировочном лагере и товарищеских матчах, и индивидуальные, и командные, решат, кто попадёт в основу. На тренировке все сосредоточены на личном усовершенствовании, и Яхаба начинает расслабляться. Его товарищи сфокусированы на тренировке, а не на нем, и он будто снова, наконец, может дышать. Он беспокоится, что люди будут избегать его в качестве партнёра, когда тот ему понадобится, но с ним всегда работают Ватари, Иваизуми, Матсукава или Ханамаки. С Ватари все понятно, но он задумывается, а не Ойкава ли в ответе за действиями остальных второгодок. Но лучшее — это даже не товарищи, а именно чувство волейбольного мяча в его ладонях, возможность забыть про все, кроме спорта. Бегущий по спине пот, напряжённые ноги, несущие его за мячом. Он осознает, что скучал по игре. Пускай прошло не так уж и много времени, он по ней соскучился. После тренировки он задерживается, как и сказал Ойкава. К его удивлению, остаётся с ним не только он, но ещё и Иваизуми. — Фу, говорить в вонючем спортзале не хочется, — говорит Ойкава. — Давай пройдёмся до магазинчика дальше по улице, ладно? Я тебя угощу, Яхаба-кун! — Хорошо, — отвечает Яхаба и идёт за Ойкавой. Он бы предпочёл идти чуть позади старшеклассников или хотя бы сбоку, но Ойкава затаскивает его между ними и обхватывает его плечи рукой. Они его так окружили, повели в магазин, чтобы угостить, да ещё и собирались серьёзно с ним поговорить, и Яхаба не может отделаться от ощущения, что они похожи на очень странную семейку. — Ты не хочешь покидать волейбольную команду, — говорит Ойкава. Яхаба колеблется. — Но... — Дай мне закончить, — перебивает Ойкава. — Как я сказал, ты не хочешь покидать волейбольную команду. Если ты не прочувствовал это на сегодняшней тренировке, не знаю, что ещё тебя убедит. Но ты чувствуешь, будто должен сделать это, не так ли? — Остальные члены команды... — начинает Яхаба. — Если у них есть с этим проблемы, пусть обращаются ко мне, — с вызывающим блеском в глазах выдаёт Ойкава. — А все, у кого есть проблемы с тобой, мешают игре моей волейбольной команды, так что! Скажем так, я всегда готов провести с такими людьми весьма интересную беседу, — он ухмыляется, и Яхаба вновь поражён тем, как Ойкава превращается из легкомысленного парня в просто ужасающего меньше, чем за секунду. — А если таких будет много? — спрашивает Яхаба. — Разве не проще тогда избавиться от источника проблемы? — Это только возможность, — отвечает Иваизуми. — И много их все равно не будет. Ну, что бы тренер там раньше ни говорил, большинство игроков основы уже вполне понятны. Ойкава, я, Ханамаки, Матсукава и Ватари явно в неё попадут. А это уже пять человек, у которых с тобой нет проблем, включая всех старших членов команды. Куда остальные денутся. — Как я уже говорил, я хочу, чтобы ты был моим запасным связующим, — повторяет Ойкава. — Не такой уж я и хороший связующий, — возражает Яхаба. — Ватари столь же хорош, так что... — Не-а, — упрямится Ойкава. — Ватаччи мне нужен в роли либеро. Думаю, именно там его таланты действительно расцветут. А твои расцветут на позиции связующего. Но более того... у тебя были отличные заметки с Межшкольных, Яхаба-кун. Ты умело вычисляешь сильные и слабые стороны игроков, и мне нужен такой связующий рядом с площадкой, чтобы замечать вещи, которые в ходе игры могу упустить из вида я. — Ещё ты умеешь сохранять спокойствие, — вставляет Иваизуми. Яхаба чувствует, что двое против одного — это точно нечестно. — Любой запасной связующий для Ойкавы будет скорее всего вводиться в игру, когда что-то пойдёт действительно не так. Многие рухнут под таким давлением, покажут команде свой страх, и все остальные растеряют уверенность. Ты всегда кажешься спокойным, как бы сильно на самом деле ни переживал. Это важное качество для связующего. — Вах, ты только посмотри на Ива-чана, как он расщедрился на вдумчивые комплименты, — восхищается Ойкава, пока Яхаба переваривает услышанное. — Хочу, чтобы Ива-чан и мне делал столько комплиментов! Иваизуми краснеет. — Когда снег в аду пойдёт, Ойкава, — отвечает он. Яхаба вспоминает то, что он подслушал в тот день. — А что насчёт, ну, переодевания? Остальные ребята вряд ли захотят переодеваться передо мной, — говорит он и стыдливо опускает взгляд. — Если у кого-то возникнут такие проблемы, я буду очень счастлив позволить им переодеться снаружи! — улыбается Ойкава. Иваизуми ударяет его. — Это его не утешит, засранец, — ругается он. — Слушай, если кому-то будет действительно некомфортно, мы придём к компромиссу, который всех устроит, ясно? Так что не переживай по этому поводу. Яхаба какое-то время молчит. Наконец, он не может не спросить. — Как вы только... почему вам все равно? Неужели это вас не беспокоит? Они обмениваются взглядами и пожимают плечами в унисон. — Просто это не так важно, наверное, — говорит Иваизуми. — Мозг Ивы-чана слишком полон мышц и волейбола, чтобы ему было дело до чего-то другого, — довольно выдаёт Ойкава. — А вот я принимаю все виды любви. В конце концов, я ведь уже получал несколько признаний от мальчиков, и их конфеты были такими же вкусными, как и от девочек, поэтому их любовь ко мне должна быть столь же чудесной и чистой. На самом деле, я удивлён, что в меня не влюбились и другие мальчики вокруг! — Даже не знаю, за какие слова мне хочется врезать тебе больше, — комментирует Иваизуми, когда они доходят до магазина. — Куплю жвачки, чтобы залепить её тебе в волосы. — Ревность так тебе не идёт, Ива-чан, — хихикает Ойкава, и тут его отвлекает еда. — Яхаба-кун, выбирай, что хочешь! Заплатив за их еду, Ойкава выводит Яхабу наружу, пока Иваизуми расплачивается. Он останавливается, чтобы открыть свой молочный хлеб, и серьёзно поглядывает на Яхабу, что-то напевая. — В последние дни тебе пришлось нелегко, да, — говорит он. Яхаба сглатывает и еле заметно кивает. Теперь это уже не скроешь, но признаваться в слабости все равно ужасно. Ойкава мягко растрепывает его волосы. — Ну, если уж на то пошло, я думаю, рассказать ему было храбро с твоей стороны, — говорит он. — Я даже не планировал, — смущается Яхаба. — Просто... сорвалось как-то с языка. — И все же, — мягко настаивает Ойкава. — Многие даже и на такой риск не смогли бы пойти, — и будто невольно его глаза делают мимолетное движение в сторону окна магазина, где ещё видно Иваизуми. Несколько кусочков мозаики собираются в какую-то картинку в разуме Яхабы, и он моргает. Он вновь смотрит на Ойкаву, и в кои-то веки видит на его месте просто другого мальчика, лишь на год старше его, далеко не идеального и явно столь же потерянного и сбитого с толку, как Яхаба. — Ну, — осторожно начинает он, — у меня ничего не вышло, но ведь мы с Нагао друг друга не так уж и долго знали. У него не было причин держаться рядом. Ойкава прищуривается на мгновение, а потом улыбается шире прежнего. Он снова протягивает руку и треплет волосы Яхабы, на этот раз практически болезненно. — Вот видишь? — говорит он. — Яхаба может быть весьма сообразительным, когда хочет! Это так мило, мне почти хочется убить тебя! — Прекрати обижать младшеклассников, — вмешивается Иваизуми на выходе из магазина. — Тебя и на пять секунд одного оставить нельзя, что я пропустил? — Ничего, — одинаково невинно выдают Яхаба с Ойкавой. — Да уж, — фыркает Иваизуми.

* * *

Все не то чтобы налаживается, но становится терпимее. На его парте иногда до сих пор пишут, а большинство учеников его избегают, но он справляется. Он напяливает самую нормальную улыбку на лицо, оттирая выведенные мелом слова, уродливые и полные ненависти, будто это стало частью его рутины, и он никогда не сутулится, как бы громко позади него ни шептались. А ещё ему помогает то, что каждый раз, когда ему нужно выйти из класса, на каждой перемене или обеде, кто-нибудь из волейбольной команды магическим образом появлялся поблизости, будто по совершенной случайности. Иногда это были даже выпустившиеся третьегодки, шокировавшие своим появлением как Яхабу, так и его одноклассников. Одной ночью он получает сообщение от Нагао. Прости меня, написано там. Я рассказал только парочке друзей, потому что хотел попросить совета. Я не хотел, чтобы все так вышло. Яхаба не отвечает, будучи неуверенным, что сказать.