Бесконечное лето: Не чужие

Плохо прожаренное мясо, отработанное топливо, да еще непременная сажа и угольная пыль с заводов — все это смешивалось в омерзительный букет и втягивалось в легкие мохнатыми серыми змеями, тупыми и медлительными, но смертоносными. Люди морщились на вдохе, но быстро привыкали — дышали послушно, не церемонясь. Не то чтобы у них был особый выбор, конечно. Город гудел. Но не в смысле автомобильных или заводских гудков, и тем более празднования. Для первого не было причины, для второго — повода. Дела с продовольствием продолжали ухудшаться, мы всегда сильно зависели от привозной из области еды, и запасы сделать не успели. Но город все равно гудел — от настойчивых, жужжащих слухов. А мы об этом знали, потому что после утренней тренировки свинтили из института на прогулку в Дубовую рощу, ближайший и последний сохранившийся на этой стороне Днепра парк. Добиться увольнительной у Наливаныча оказалось нетривиальной задачей; начальство имело в своем арсенале богатый выбор отказов и объяснения, начиная со скучного «Не положено» и до «Да вы понимаете обстановку вообще? В такое время, когда город напрягает все силы в борьбе с клятыми пришельцами, вы куда гулять намылились?». Но мы все равно справились: неостановимая сила пробила неразрушимое препятствие! Мы — это Алиса, Славя и я, самые целеустремленные и изобретательные из нашей отнюдь не великолепной шестерки. Как выразилась добросердечная Алиска — «один слабовидящий глаз, одна отсутствующая рука и одна неходячая нога — зато целых три неугомонные жопы!» — Город… — задумчиво уронила Славяна, когда мы, выбравшись с территории специнта, неторопливо брели по проспекту. Раньше мы как-то здесь не бывали особенно, командование не отпускало далеко от института. Увиденное смешивалось с засевшим глубоко в памяти, создавая странный горько-сладкий коктейль. — Совсем другой. И вместе с тем живой. Я почти забыла, ребята… Здоровенные каштаны и тополя по обеим сторонам спилили — упавшие великаны могли перекрыть проезжую часть и помешать проезду спецтехники и аварийных служб. Светофоры, убранные за ненадобностью раньше, теперь торопливо привинчивали обратно. С фонтанов, памятников и вентиляционных люков снимали экранирующее покрытие, из ресторана «Маричка» вывозили плотно окопавшиеся там полевые кухни. Нет, улицы города все еще не одевались в огни и гирлянды с серпом, молотом и красной звездой, и не вспыхивали по вечерам огни в частном секторе, где крутили свою мутную прибыль хитрые спекулянты. А по ночам прожектора гарнизона и работающих еще вполсилы укрепрайонов все так же прочесывали небо, упираясь в слабо поблескивающий купол, слепой и равнодушный. Но это уже была не война. И люди продолжали жить. — Гуль меня побери… сколько народу-то! — Алиса озиралась с каким-то болезненным любопытством. — И ведь не называют нас «консервами», черти! Стесняются, наверное. — Или не обращают внимания, — предположил я. Алиса вообще не выделялась из общей толпы, курточка и перчатка полностью скрывали протез. Славя надела смешную вязаную шапочку с длинными ушами, которые удачно маскировало лицо. А я старался хромать как можно незаметнее. — Супергерои в сердце спасенного города. Вроде Робота-полицейского, только еще лучше. — Боже мой, да всем сто раз плевать, — Славя была, как всегда, беспощадно права. — Сейчас у людей главная забота — как подкупить угля, да дров, да жратвы побольше. А трое бледных малолеток — кому мы, к черту, интересны? Вокруг скользили люди с напряженными лицами, люди в дефицитных джинсах, серых рабочих спецовках и зеленой «горке», а на проезжей части уже не доминировали темно-зеленые «Уралы» и блеклые «мотолыги». Одиночки собирались в группы, группы оживленно что-то обсуждали. Город гудел. По городу ползали слухи. — А я говорю — мериканцы это! — втолковывала что-то крепкая бабенка группке сильно пьющих, судя по измятым лицам, мужиков. — Мериканцы прилетели, и со своего… этого… «стэлса» сбросили десант! На помощь нам, вроде как. — Да с хрена ли им сюда десант сбрасывать? — резонно интересовался кто-то из мужиков. — У них, передавали, свой купол образовался, точно как у нас — в этом, как его… Честерхоле? Или Честервиле. Один хрен. Зачем им нам помогать? — Так может, это, они уже со своим разобрались? Опудалом этим? — Из-за постоянно подъезжающих и отправляющихся автобусов бабенке приходилось повышать голос, так что слышно ее было далеко. — Может, и разобрались… — проворчал уже другой мужичок, но, возможно, и тот же самый, они вообще были как под копирку, все трое. — Только неужто тамошние ученые сильнее наших очкариков? Не может такого быть. Потому и говорю — наши это были. Ученые, как и передавалось — у меня свояк там живет рядом, говорит, те, что подходили — в скафанрах были. Никакие не американцы, получается, поскольку в скафанрах. Наши это, точно. Проводили сперимент. Еще расскажут потом. — Кто расскажет-то? — Кому положено, — веско сказал мужичок. Мне бы его уверенность. — Двойка, двойка! Садимся на двойку, едем как в птице-тройке! Двоечка на Чкалова, пятерочка на Первомайский! Семерка до кладбища, популярный маршрут! Садимся и едем с комфортом, частные рейсовые такси! — такие автобусные зазывалы, рекламирующие новые рейсы, тоже были нововведением. Работы не хватало, но деньги нужны были всем — и упрямые ростки капитализма пробивались даже сквозь поставленную тряпками преграду. За спиной зашуршали приближающиеся шаги, на плечо легла чья-то рука. О-па! Да это же давешний мужичок. — Слушай, парень, — выглядел он довольно непрезентабельно, нормальный советский алкаш средней степени помятости. — Я душевно прошу прощения, что отрываю тебя от беседы с… дамами, но надо прояснить вопрос. Ты же, вроде как, этот… скажи мне… зенитчик из «Совенка», а? На укрепрайоне работаешь? — Это я, — согласился я. Мужичок цыкнул зубом и удовлетворенно хлопнул себя по полам грязноватого пиджака. — А я смотрю — ты или не ты… Я тебя в передаче видел с неделю, что ли, назад. Республиканское телевидение делало. Ну, помнишь? — Делало, — не стал я спорить. — Да. — Ну, точно ты! — мужичок заговорщицки пригнулся ко мне и взял за рукав. Несмотря на затрапезный вид, спиртным от него не пахло. Наговаривают, видать, насчет повального алкоголизма в житнице страны. — Слухай… Я понимаю насчет секретности, и этой… скажи мне… подписки там, и так далее. Но мы ж все свои люди тут, так что… ну, чисто по-братски — какие планы у командования? Утомление кольнуло быстро и остро — куда-то в плечи, что ли. А может, под ними, в сердце. Осточертело же все, когда это кончится? Даже не так — что нужно сделать, чтобы все это закончилось? — В планы нас не посвящают, уважаемый, — улыбнулся я тепло и искренне. — Где мы, и где начальство? Мы их и видим-то раз в полугодие, на плацу, когда постановление Президиума зачитывают да медали вручают. А все остальное через младших офицеров доводится, как в армии. Мы люди маленькие, наше дело — выполнение приказов. Мужичок цвиркнул на асфальт коричневым табачным плевком. — Ясненько… Так я думаю, теперь-то у вас работы, выходит, и нет? После этого, скажи мне… после купола-то? — Получается, нет, — согласился я, действуя по инструкции для общения с гражданами. — Но мы все равно упорно стоим на страже мирного неба и… чего-то еще, кажется… — Работы нет, а зарплата идет, — громко сказала Алиса. — Лежим себе пузом кверху дни напролет. Чем не жизнь, по нынешним-то временам? — Эм-м-м… — умно отозвался я. — И еще трахаемся, конечно, — закончила она. — Как раз время подходит. Пошли, Санек, нельзя режим нарушать. — Молодые люди, присаживаемся в рейсовое такси, отправляемся через две минуты, — шагнул в мою сторону парень с худым и костистым лицом. Заводской? Или в добровольной дружине раньше был? Не разберешь. — Двадцать второй маршрут, как раз до Дубовки, там сейчас красота неимоверная, своди девушек расслабиться, — он понимающе и цинично подмигнул. В общем, как-то так и получилось, что мы погрузились в красный и древний, но все еще работающий «рафик» и отправились в путь. В салоне пахло пылью и горелой изоляцией, ни новые кресла, ни старые колеса родные ухабы, конечно, ничуть не амортизировали. Нога болела. — Обидела ты человека, Двачевская, — сообщил я чуть погодя, когда шустрый автобус миновал моторостроительный завод, по извилистому «тещиному языку» пересек гремящий железнодорожный мост, промчался сквозь лабиринт улочек старого города, ввинтился в кольцо у набережной и тут же ловко с него съехал. — Еще и наклеветала, к тому же. Теперь будет про нас гадости говорить в кругу широких народных масс. — Ни фига ты, Санька, не понимаешь, — решительно сказала Алиса. — Нам что говорили на инструктажах по общей психологии? Разбивать лед непонимания, вести умелую агитацию и пропаганду среди населения. Что этот дядька запомнит из всего нашего разговора? «А зенитчики-то — нормальные ребята, вчера троих прямо на улице видал. Рассказали кой-чего из военных тайн, конечно — свои же люди. Мировая, говорят, работа — и зарплата, и девчонки вокруг. Пялятся прямо на рабочем месте, веришь?» Хорошо это для нас? — Ну… — сказал я. — Это очень хорошо, — ответила за меня Славя. — Снижает напряжение в обществе. Ты все правильно придумала, Алиса. В некоторые моменты я просто тобой восхищаюсь. Наша остановка, кстати. Алиска криво ухмыльнулась и шагнула к выходу. На окраине было даже не пасмурно, а как-то тускло, словно солнце из-за низкого плотного полога облаков, плывущего над сверкающим пузырем купола, светило вполнакала, экономя силы. Пни от высоко спиленных деревьев засели в воздухе, словно обломанные ножи, а холодный ветер больше не приносил дыма от близких разрывов — теперь это была простая вонь от агломерата, сжигаемого в заводских домнах. И еще, пожалуй, чего-то вроде мазута или смазки — рядом с Дубовой рощей, в Кривой бухте, находился речной порт. — И как это нас Наливаныч согласился в люди выпустить, без особых истерик и даже без охраны? — удивилась Алиса, крутя в тонких пальцах очередную сигарету. Она на ходу разглядывала недавно открытый памятник погибшим десантникам — стилизованная веревочная лестница из вертолетных лопастей и сделанная словно из летящих металлических капель фигура в шлеме и с автоматом — то ли приглашающая с собой, то ли отворачивающаяся от кого-то. — У меня в кармане транспондер, — сообщила Славя. — Исполком знает наше расположение с точностью до десяти метров. — А, тогда конечно, — согласилась Алиса. — Правда, я думала, это у Сашки в кармане брюк транспондер, но нет, видимо, там что-то другое. С полгода назад я бы покраснел, наверное. Чертовски давно это было — время, когда я умел краснеть. Где-то сбоку, у жилмассива, обозначилось движение, быстро перешедшее в давку. Похоже, кто-то попытался запрыгнуть в машину для раздачи продовольствия незащищенным слоям населения (больше известную, как «ЖаДаН» — жрачка для нищих) и был застрелен. Человеческая толпа конвульсивно качнулась, расступилась, но не рассеялась. Закон суров: позаришься на общее — будешь наказан. А свое место в очереди легко потерять. — Радостно смотреть на новую светлую жизнь, — с каменным лицом уронила Алиса, поглядывая на плотное, угрюмое сборище людей, будто в осаду взявшее одинокую крепость грузовика. — Спасибо дорогой партии за нашу счастливую юность. До чего привольно дышится в последнее время в этой обители помощи и взаимовыручки, и какое счастье жить в дивном новом мире, в это славное время, под гениальным руководством… — Скоро все закончится, — отрезала Славя. — Наши найдут выход, так или иначе. Мы победим. Так всегда было и будет. Надо же. Не человек, а живой сборник цитат товарища Генерального Секретаря. Парень на остановке обманул — парк был гол и печален; последние яркие листья давно облетели, а угловатые деревья будто застыли в своем тягучем летаргическом сне. Пруд, в котором летом водились утки и лебеди, и даже какая-то рыба — по крайней мере, так уверяли немногочисленные рыбаки — чернел на периферии зрения неровным пятном. Лодочный причал был, конечно, закрыт, а на скамеечках мелькали пальто и куртки запоздалых любителей природы: в основном, пенсионеров и дошколят. В воздухе витал горьковатый влажный запах — в небрежно собранных тут и там компостных кучах догнивала листва. Дубовка окуталась полупрозрачной неверной дымкой и словно сама не понимала, что она делает здесь — последний артефакт давно прошедшего мирного детства. — Эй, уважаемые, разрешите огоньку? — от серой группки неподалеку отделился один, низкорослый, чернявый, разболтанный. — Угощайся, дружище, — Алиса протянула было зажигалку, но парень проигнорировал протянутую руку. — Я не с тобой разговаривал, овца, — он дерзко глянул на меня, снизу вверх, стегнул черными глазами, полными нездорового веселья и чистой, холодной ненависти. — А что это вы в будний день не на работе или учебе, а по улицам гуляете? Неужто не слышали последнего обращения Исполкома? «Все для города, все для победы!» Максимальное напряжение сил и воли! А вы тут по парку прохлаждаетесь — игнорируете, получается, призывы руководства? Нехорошо выходит. А эти штуки я знаю — слышал уже рассказы в специнте. Так называемые «активисты», что-то вроде ДНД — добровольной народной дружины — только, в отличие от последних, не работающие под крылом органов внутренних дел. Общественное движение, стихийное и оттого вдвойне опасное. «Дадим железный ответ бездельникам, уклонистам и спекулянтам, наживающихся на народном труде в это трудное время!» Человек пять уже обращались в травмпункты с побоями средней тяжести, одному, которого заподозрили в прогулах, кажется, даже руку сломали. Власти не реагировали — дорого это было и хлопотно. — Отвянь, придурок, — бросила Алиса. Она, похоже, была не в курсе последних новостей. — Не твоего ума дело, чем мы тут заняты. Чернявый отшатнулся, словно в испуге, оглянулся на своих. Что за гадство, вечно какая-то хрень к нам липнет… — Эй! — кто-то из «группы поддержки» среагировал быстро. — Вы чего нашего брата обидели? Может, вы и не прогульщики вовсе? А типа… диверсанты американские? — А то кто же, — вздохнула Славя, останавливаясь. Почти незаметным движением размяла плечевой пояс, откинула тесемки с шапки назад. — Баптисты-шестидесятники. Восславьте Господа, безбожники, или испейте чашу гнева Господня! Но предупреждаю заранее — чаша сия бездонна! Они действовали грамотно — рассредоточились полукругом, четыре ухмыляющиеся силуэта, все не старше двадцати. По всем прикидкам, особых шансов у нас не было, кроме бегства — две девчонки, да еще бледный прихрамывающий парень… нет, даже сбежать не вышло бы. Они действовали наверняка, а я дрался третий раз в жизни. — А что, коллега, — весело поинтересовалась Алиса, постукивая затянутыми в перчатки кулаками друг о друга и даже не морщась при этом. — Какой диагноз мы поставим этой группе пациентов? — Думаю, сомнений здесь быть не может, — мгновенно среагировала Славя. Она попрыгала на месте, гибко, пружинисто. — Диагностирую групповую височную эпилепсию средней тяжести. Будем лечить. — Да вы чего, суки… — не выдержал один, худой и лохматый, с подгнивающими зубами, он с обманным финтом бросился было в ноги блондинке — повалить на землю, забить кулаками — но Славя как-то странно изогнулась в балетной ласточке, и ее нога в тяжелом яловом сапоге очень удачно попала лохматому в шею, под кадык. Тот захрипел, отлетел и от неожиданности сел на задницу. — В таких случаях, я слышала, бывает эффективен карбамазепин, — Алиса крутнулась на носке, пропуская мимо себя второго и впечатывая острый каблук ему в копчик. — а уже при его неэффективности… ух, какой шустрый!.. назначают вальпроаты. Пользуясь тем, что внимание «активистов» оказалось привязано к боевым девчонкам, я сместился чуть за спины оставшихся двоих. В беге я был не силен, это правда, нога не позволяла. Значит, нужно ликвидировать этот недостаток. Ну, или хотя бы сделать так, чтобы он перестал быть значимым. Я сделал еще один осторожный шаг и неожиданно вцепился сзади в шею тому, что был ближе — бритому налысо пареньку лет восемнадцати — после чего резко повис, поджав ноги. Тот сипло ругнулся, потеряв равновесие, и отработал локтем назад. Дыхание перехватило. До чего больно в диафрагму-то, оказывается! — Вальпроаты — полное дерьмо. — Славя заплясала вокруг утратившего подвижность бритого. На его ноги обрушился град быстрых и болезненных ударов. — Я бы сказала, что диазепам с финлепсином — самое удачное сочетание. — Думаю, тут даже монотерапия не поможет, — выдохнула в ответ Алиса, вгоняя железный кулак под дых последнему небитому из активистов. — Пора переходить сразу к лоботомии! Нагруженный мной и добитый Славей парень споткнулся и упал — натурально, вместе со мной. Рядом доносилось сопение, приглушенные ругательства и звуки ударов в мягкое. Поскрипывали от налетающего ветерка деревья в парке. Вставать не хотелось. Поднимать голову и смотреть на происходящее — тоже. — От диазепама бывают проблемы, — Славя дышала часто, тонкая курточка вздымалась и опадала, но усталой не выглядела. Трое «активистов», включая моего подопечного, лежали смирно, прикрывая головы руками, еще с одним, заломив ему руки за спину, продолжала работать Алиса. Невольные зрители на ближайшей лавочке торопливо собирали вещи и уходили. — Там дозировка тонкая, высока вероятность суицидов. — Что скажешь, комсомолец? — Алиса чуть поднажала на руки, что-то захрустело, парень — тот самый лохматый, который просил огоньку — заскулил, противно и без слов, на одной ноте. — Как насчет суицида? Военное время, никто ничего не докажет, да и стараться не будет — кому охота связываться со специнститутом номер восемьдесят четыре Министерства обороны СССР? Как считаешь? Вряд ли парень считал уже хоть что-нибудь — глаза у него начинали закатываться. — Аль, дети смотрят, — просипел я, поднимаясь с земли. Люблю свою тонкую натуру: вроде и не били меня, а ощущения — будто на мельнице жерновом поработал. Зато хотя бы одного «активиста» могу записать на свой счет. Ладно, пускай не целого — Славя помогла — но половину активиста точно могу. — Дети… детям оно, конечно, не нужно, — Алиса тоже привстала, тяжело дыша и отдуваясь. — Но посмотри, Сашок, какие славные ребята выросли, а? Пока мы пуляли в тряпок из сорокамиллиметровых автоматических пушек и гоняли их по небу плазменными орудиями, выросла достойная смена. Считаю, есть смысл отрезать им по полноги, да запихнуть в капсулы наших укрепрайонов — такой энтузиазм вижу в глазах! А мы тем временем сможем отправиться на все четыре стороны. На заслуженный отдых, в пионерлагерь! — Остынь, Двачевская, — посоветовал я, ухватив ее за здоровую руку и оттягивая прочь. Рука была сухая и горячая, и била электричеством. — Несмотря на острое желание отгрызть парням носы и откусить ухо, боюсь, нам придется оставить этот случай без заслуженной кары. Попинали — и хватит. — Слышали, мрази? — мрачно поинтересовалась рыжая у лежащих. — Свезло вам, что этот заморыш не добрался никому из вас до горла, а то портной Соломон Моисеевич с улицы Авалиани уже шил бы на вас деревянный макинтош, а в частных домах на Зеленом Яру играла музыка. Но вы бы ее не услышали! Так что благодарите всех богов, которых знаете, пупсики! Некогда нам с вами возиться. Покедова, жертвы аборта! И меня увели. Причем Славя, полное впечатление, изо всех сил старалась при этом не расхохотаться. — Кстати, — сказала она несколько минут спустя. В синих глазах вспыхивали и гасли странные озорные огоньки. — Мне интересно, выражение «на все четыре стороны» — оно откуда взялось? Из-за четырех сторон света, или тут что-то более глубокое? Мы добрались до кольца с Глиссерной и повернули вверх. Впереди и справа упрямым гранитным силуэтом возвышался памятник Железному Феликсу, постоянное место сборищ велосипедистов и прочих скейтеров. — Это из Библии, — пояснил я. — Земля тогда, с точки зрения авторов, была квадратной. Четыре угла, значит, и четыре стороны. — Кому ж еще это знать, как ни тебе, Санек, — хмыкнула Алиса. — Про авторов Библии, я имею в виду. С эдаким-то шнобелем. — Этот нос, — поучительно сказал я, — на семерых рос. А достался одному. И мозг, кстати, тоже. И еще кое-что. Я продолжу: Откровения Иоанна Богослова, глава седьмая, стих первый: «И после сего видел я четырех ангелов, стоящих на четырех углах земли». — Из того, что на четырех углах сидели ангелы, не следует, что их было ровно четыре, а не больше, — заспорила Славя. То ли ее это на самом деле увлекло, то ли умело делала вид. — Ну, ладно, — согласился я. — Пускай на четырех из шестнадцати углов плоской Земли сидели ангелы. А на остальных в это время творилась какая-то фигня! — Вот это уже больше похоже на правду, — Алиса довольно фыркнула и достала новую сигарету. Высаженные вокруг памятника ели высились справа хмурыми черными конусами, игольчатые верхушки царапали низкие облака. Нога болела все сильнее, поднимая тупую, медленную боль до самого бедра. Экий я молодец, собрался в поход, а самого главного с собой не взял — ни промедола, ни кодеина. Понадеялся на авось, и еще на соседство двух прекрасных девчонок, которых злая боль, видимо, должна была забояться и убежать. Но не убежала, почему-то. А без обезболивающего наша жизнь к употреблению была теперь категорически непригодна. — Черт возьми, зажигалка сдохла! — Алиса метким броском отправила турецкую поделку в ближайшую урну. — Во время нашей дружеской беседы со стражами порядка, наверное. Санек, будь другом, достань коробок, у меня в заднем кармане джинсов, ладно, я знаю, ты стесняешься… Дьявол, и этот пустой. Ни у кого нет огоньку? Что за люди, днем огня у них не допросишься, дикари! Она метнулась к группке закутанных в дутые болоньевые куртки парней и девчонок — наших ровесников, должно быть. Да, верно, тут же еще и кампус, три университета рядом… Боги и йотуны, до чего же давно все это тянется, и та, другая жизнь — ее словно бы тоже не было, а ведь я ей жил, ей одной, и единственное, что меня тогда волновало, были серые глаза одноклассницы… — Так грустно, — Славя роняла негромкие слова, словно градусник — капли быстрого серебра. Они были блестящими и скользкими, и испарялись со струйками ядовитого пара — я совсем их не понимал. — Почему? Славя повернулась ко мне — идеальным, словно карандашом по плотной бумаге нарисованным, профилем, своей нетронутой ранением стороной. — Вас же тянет друг к другу, сильно, явно. Это чертовски похоже на любовь — а настоящая любовь всегда печальна. Чем, по-твоему, она может закончиться? — Свадьбой? — я через силу ухмыльнулся. Картина нашей с Алисой свадьбы, где я был бы в неизменной черной футболке, а она — в чем-то воздушном и белом, с длинными нитяными перчатками по локоть, скрывающими протез, выглядела дико. И немного смешно — как любая сказка, которую читаешь, когда вырос. — Свадьбы — для осторожных… А любовь — это болезнь, понижает иммунитет, изматывает тебя всего, заставляет забыть об осторожности. А что делают те, кто о ней забыл? Совершают глупости, лезут на рожон, и, в конце концов, рано или поздно… — О чем ботва, знатоки священных текстов? — Алиса возвращалась, танцующим шагом западной киноактрисы, перепрыгивая через бетонные плитки, которыми был выложен двор, и дымя, как паровоз, или как Одри Хэпберн в «Завтраке у Тиффани». — Хотя, может, и атеисты или язычники, я же не знаю ваших убеждений, не интересовалась как-то… — О смерти, о чем же еще. — Славя внимательно смотрела на рыжую, обе стороны ее лица — и здоровая, и израненная, были неподвижны. — Вот как? — Девушка прищурилась. — И чьей именно? Или так, без конкретики? — Герберт Уэллс считал, что она — что-то вроде ласковой няни для заигравшихся детей, — безразличным тоном сказала Славя. — Загоняет в постель, когда те уже совсем потеряли счет времени. Почему бы и нет? Здравая точка зрения, все объясняет. — Как говорят, «не иди навстречу смерти, смерть сама найдет тебя», да? — развеселилась Алиса. — А чем тогда считать некромантию — принудительным пробуждением в три часа ночи? «Вставай, дорогой товарищ, ты нужен Родине!» — Что такое эта твоя некромантия? — Да это та же херомантия, только все вокруг не херы, а трупы, — понятно объяснила Алиса. — В которых у нас, вполне вероятно, скоро будут неплохие шансы превратиться. В очередной раз. Я проследил за ее взглядом и понятливо хмыкнул. Из прерывистого автомобильного потока, текущего по проспекту, вылетела и ловко притерлась к ближней обочине уже знакомая черная «волга» с молоденьким солдатиком за рулем. *** — Напрасно ты, подруга, транспондер взяла, — сообщила Алиса, развалившись в меру своей худобы на заднем сидении. Ее терзало какое-то нездоровое, лихорадочное веселье. — Гуляли бы сейчас спокойно по парку, поколачивали бы всяких олухов… — Не зря, — отрезала сидящая впереди Славя. — Вызвали, значит, мы нужны. И никакая я тебе не подруга. — Нет? Ну, ладно. Я-то думала: подруга Саньки — моя подруга, или как там говорили американские индейцы? Ми амиго — ту амиго, нет? — Индейцы так не говорили. — Значит, они были неразговорчивыми. Вот как Шурик примерно. Но не наш общий знакомый, а тот, который санитарный работник первого класса. Зачем тебя-то к нам прикрепили, товарищ санитар? Шурик, сидевший вместе с нами сзади промолчал. Он был в форме, а не в халате, и это здорово сбивало. — Однозначный индеец, — заключила Алиса, кривясь в нехорошей своей ухмылке. Мы уже были близко, мимо неслись приземистые здания частного сектора, темные деревья растопырили рукастые ветви. Любопытная была идея — расположить специнт посреди жилого района. На что был расчет, интересно? — Прошлый раз — помнишь же, Сашка? — только водителя присылали. А теперь еще и санитара. В штатском. Зачем? — Такой приказ, — сказал Шурик совершенно не своим голосом. Алиса подмигнула мне за его спиной. — Интересные, я смотрю, приказы! А у тебя небось еще и оружие есть, а, Шурик? На случай, если мы не захотим присоединиться к твоей милой компании. Видишь, как заботится о нас, до чего видеть хотят дома, в специнте! Есть оружие? — По инструкции о порядке выдачи и ношения боевого ручного табельного оружия есть, — тупо ответил санитар. — И у вас, кстати, тоже должно быть. По ней же. — Так мы же отдыхать шли, а не работать, зачем нам? Но это вопрос десятый, а первый — ты-то готов был его использовать? Или… — Алиса сделала страшные глаза. — У тебя наверняка и шприц имеется в кармане, а? С морфием! Для успокоения. Слушай, а дай мне, а то мне на улицах все ширку предлагали — коричневую такую бурду — а мне все хотелось улететь культурно, интеллигентно, как Булгаков, скажем, Михаил Афанаcьевич. «Записки молодого врача» там, и так далее. Ну, дай шприц, Айболит, что тебе, жалко? Славя казалась бесстрастной, Шурик сжимал челюсти, хмурил брови и с видом полной невозмутимости глядел вперед. В коридорах института гуляло гулкое эхо, а у лестниц и на всех перекрестках, на безопасном удалении от окон, стояли десантники в полной боевой: разгрузках, касках и бронежилетах. И с оружием, понятно — черные, блестящие «булл-папы», совсем новые «коробовы-калашниковы» выглядели угрюмо и грозно. Красный уровень тревоги. — А в городе-то ни сирен заводских, ни объявлений по громкоговорителям, ничего, — пробормотала, кривясь, Алиса. — И что бы это значило, а, Слав? Есть мысли, не-подруга? — Мысли всегда есть, — сказала блондинка и сдула прядь волос с лица. — И они сплошь неприятные. Наливаныч был в кабинете не один — собрался весь Временный исполком. Ха, нет ничего более неизменного, чем временное, как говорится. Начальник укрепрайона, сокращенно начУР — высокий мужчина средних лет с военной выправкой и резкими чертами, Эдуард Алексеевич его, вроде бы, зовут, и первый секретарь обкома партии — пожилой дядечка с незапоминающимся гладким лицом без особых примет. Михаил какой-то… Николаевич, что ли? — Так, Двачевская, вы где… — начал было Наливаныч и осекся, что-то вспомнив. — Вы… быстро с прогулки вернулись — вы на нее ходили вообще? Или, как обычно, в палате прохлаждались за всяким непотребством? — У нас был очень информативный поход, Анатолий Иванович, спасибо, — промурлыкала Алиса. — Народные активисты окрашивают утомленное лицо города в необычные цвета. А им самим раскрасить морды по этой причине практически некому. Ничего, в меру своих скромных сил мы исправили это досадное упущение. Не благодарите: просто делаем свою работу. — Народная эта… шваль, — на миг затруднился с характеристикой начУР, — это наименьшая наша проблема в данный момент. Да и вообще, молодежи нужно стравливать пар иногда, иначе совсем погано может получиться… Войдите в их положение, ребята: идет война, враг в нашем доме, отцы, возможно, погибли… — А матери гуляли, — закончила Алиса. — Это многое объясняет. Наливаныч громко прочистил горло. Неприметный секретарь вздрогнул и просветлел лицом. — Товарищи, я распоряжусь… давайте пригласим и остальных, они уже здесь, вызваны… Заходите, друзья, пожалуйста, не стесняйтесь. Задняя дверь распахнулась, внутри сразу оказалось как-то много людей. Шмыгнула яркими косами Ульянка, замерла тихой мышкой Лена, дюжие парни в халатах вкатили кресло с Мику. Плюс еще пара охранников. Зачем они здесь, интересно? — Товарищи, — голосом, которым, наверное, можно было нарезать сыр — мягкий, вроде «Любительского» — сказал начУР Эдуард Алексеевич. — Информация, которую вы сейчас услышите, составляет государственную тайну. Разглашение ее повлечет неприятные последствия… вплоть до сами понимаете какой меры. — Интересно, а государство само знает про эту тайну? — нахально поинтересовалась Алиса. — И как же вы ему успели об этом сообщить через купол? — Мы и есть государство! — рявкнул Наливаныч. — Мы проживаем на временно изолированной территории Советского Союза, на которую распространяются все ограничения и допуски по секретной информации. И меры пресечения тоже, кстати. — Тише, товарищи, — сказал неприметный секретарь. — Обстоятельства экстраординарные, все нервничают, это вполне объяснимо. Бывает. Продолжайте, товарищ Бакай. — Бывает, когда известный орган застревает, — громким шепотом сообщила в пространство Алиса. — Вчера в двенадцать тридцать, — ровным голосом продолжил начУР, — как сообщалось по телевидению, к куполу снаружи приблизилась неопознанная группа. В двенадцать пятьдесят, после ряда неустановленных манипуляций, она проникла внутрь. Он сделал театральную паузу. — Задавайте уже вопросы, черт побери, не заставляйте меня портить такую хорошую речь. — «Неопознанная группа»? «Неустановленные манипуляции»? — как по нотам выдала Славя. — Неудачная шутка? — Несвоевременные инсинуации, — поддакнул я. — Нетрезвые наблюдатели? — хихикнула Алиса. — Непонятные… ну… блин! — угробила намечающуюся комическую инициативу Ульяна. Бакай переждал конкурс остроумия с олимпийским спокойствием. — Не шутка, не инсинуации, — сообщил он. — Эти «неустановленные» индивидуумы не являлись гражданами СССР, а также участниками научных экспериментов или сотрудниками государственных подразделений вероятных союзников и противников — Штатов и прочих. — Человеки-невидимки, в общем, — хмыкнула рыжая. — Понятно, что ничего не понятно. Но это все фигня, а вот как они проникли внутрь? И вообще, откуда у вас эти сведения? Колхозник Задрыщенко пас поблизости свою буренку с целью обеспечить по-стахановски тройной удой? — Наблюдали средствами объективного контроля, — сказал Наливаныч. — Беспилотник летал, короче говоря. — И что, тряпки его не сбили? — поразилась Славя. — Он высоко летал, не заметили… А как проникли — непонятно, как и было сказано. Внешне выглядело примерно так… Он изобразил несколько акробатических фигур, из которых стало ясно, что неизвестные вели себя как алкоголики, пытающиеся нащупать в темноте дверь. — И что… вошли? — Вошли, — согласился Эдуард Алексеевич. — Вот только, ребята, вы, кажется, упускаете главное. Те, о ком мы говорим, не представляли известные нам вооруженные, научно-исследовательские или любые другие формирования. Понимаете? — Ну, и кто это был тогда? — хмыкнула Алиса. — Пришельцы, что ли? Бакай улыбаться не стал. — Так точно. Это были пришельцы. Под купол проникли «представители инопланетного разума». *** — Это же шутка, правда? — звенящим голосом спросила Славя десять минут спустя. На щеках с милыми ямочками полыхал румянец, в безмятежных когда-то синих глазах горел целый букет из эмоций и мыслей. Преобладали негативные. Я это знал, потому что у меня в голове был ровно тот же компот. — Совершенно не вижу, почему это должно быть шуткой, — примирительно сказал секретарь. Пухлое лицо его не выражало ничего, кроме спокойной уверенности в собственной правоте, но это было сугубо профессиональное, их на курсах специально учат излучать такое. Надо было мне секретарем первичной партийной организации в школе устраиваться, пока была возможность, далеко бы продвинулся по этой линии. — Вы вот, Славяна Сергеевна, даже имеете командирский опыт… — Командирский? — она задохнулась, голос на секунду опасно скакнул в ультразвук. — У меня? Я, черт возьми, едва не угробила все подразделение после того, как… ну, вы знаете. А потом еще и сюда попала известно какими путями. Это, по-вашему, достаточный командирский опыт? Да еще и с кем — с этими… — Субординация, Славя, — уронил Бакай, и синеглазка словно бы сдулась. — Это невыполнимая задача, — сказала она почти спокойно. — Нереальная, невозможная. Самоубийство. — «Для нас нет невозможного» — чей девиз? — излишне, по-моему, бодро поинтересовался Наливаныч. — Ладно, пускай не ваш, но суть-то в чем? Есть приказ. Приказы не обсуждаются, а — что? — Капшто, — буркнула Алиса. — Я этого не говорила, и потом, если что, буду все отрицать, но Славка-то права. Какая еще поисковая группа? Из нас? На кой черт? — Имеется необходимость, — сказал Наливаныч таким жестоким голосом, что мне стало не по себе. — Насущная. И закроем на этом вопрос. — Шесть человек, — пробормотал секретарь с сомнением. — Я в этой сфере не разбираюсь совсем, Эдуард Алексеевич, но ведь это же даже меньше отделения… — Две вполне боеспособные тройки, — сухо сказал Бакай. — Штурмовая, в составе Александра, Дарьи и… гм… Алисы. И группа прикрытия, куда войдут Славяна, Лена и Мику. Славя, у тебя же есть снайперская подготовка? Девушка хотела что-то сказать, но наткнулась, словно знаменосец на вражеское копье, на строгий взгляд начальника, и заготовленные острые возражения только проскрипели что-то неразличимое в горле. — А нам автоматы дадут? — среагировала Ульянка. — Я люблю автоматы! Я магазин снаряжаю знаете за сколько? А Мику будет Славе патроны подавать, я знаю, знаю! А Лена с биноклем сидеть и корректировать. А здорово! А? Ну, здорово же? — Патроны подавать я тоже могу, — тихо сказала Лена. В ее зеленых глазах не было радости, только похороненный страх и что-то еще в глубине, давно забытые мысли и слова, до которых она упорно, но пока безуспешно докапывалась. Зря она так. Если копаться в себе слишком долго, то со временем яма достигнет глубин подсознания, и по ночам из нее будут выходить мертвецы. — Тря… пришельцев в последний раз видели в районе семнадцатого «зеленого» микрорайона, к северо-западу от завода «Супертрансформатор», и в зону застройки они не входили, это точно. Если вы не бывали в этом районе, рассказываю — там распаханные поля, местность пустынная… — Я там жила, — сказала Мику своим металлическим голосом. — Когда-то. — Тем лучше. Тогда понимаешь, значит, что лучшая обзорная точка — это сам завод. Там у вас и будет наблюдательный пункт. Штурмовая группа обойдет ближайшие строения и проверит их на наличие инопланетных молодчиков. Главный вопрос — это осторожность. Действовать разумно, с чувством, с толком, использовать мозги… — Почему мы? — Алиса положила на стол руки, так, чтобы протез оказался сверху. — Это хренов главный вопрос. — Э-э-э… — сказал секретарь. — Товарищи… — У нас есть основания полагать, что вы… скажем так, имеете больше шансов обнаружить этих… гм… пришельцев, — буркнул Наливаныч. Он потел, очень сильно. — Поступила такая информация. — А, так у нас есть сверхспособности! — снова развеселилась Алиса. — Нам показывали по видику американского «Супермена», совсем недавно. Он там крутился вокруг Земли и поворачивал время вспять, чтобы спасти какую-то девчонку. Глупости, в общем. Я тоже едва не пропотел, на манер Наливаныча — как раз я-то сверхспособностями обладал, пускай и в прошедшем времени. Иначе никак было не вынести Алису из той чертовой шахты. Поработал я Суперменом, одним словом — голова пухнет, мозг сейчас взорвется. Но мне нельзя взрывать мозг, мне еще с его помощью выполнять приказ особой важности от всесильного нынче Временного Исполнительного комитета. — Одних мы вас, разумеется, не отпустим, — преувеличенно бодро сказал секретарь. — Вы все-таки, не осназ и не десантники, извини, Славя, а… — Дети, — сипло сказал Наливаныч. Бакай поглядел на него осуждающе. — И хотя есть причина, по которой мы посылаем именно вас, сопровождение я вам дам, несмотря ни на что. На случай всяких неожиданностей. Операция начнется через два часа, так что у вас есть время найти и подогнать подходящую разгрузку, бронежилеты и снаряжение. Все свободны, товарищи. — Бредятина! — выразила общее мнение Алиса. Мы стояли на первом этаже специнта, все шестеро. Ну, пусть пятеро, Мику все еще ездила на своей коляске-«микромашинке». Исполкомовцы уже уехали в большой дом, на Октябрьскую, руководить оттуда вверенным городом. — Чувствуешь себя как во сне, когда при тебе несут какую-то ахинею, а ты ничего не можешь возразить. Они там себе, похоже, новый мозг вырастили, про запас. Только, за неимением свободного места, поместили его в задницу! Что явно наложило свой отпечаток на качество принимаемых решений! — Знаете, почему я ничего не сказала Бакайу, когда он взвалил на нас это дурацкое, непродуманное, невозможное задание? — Славя стояла, скрестив руки, постукивая пальцами правой по левому плечу. Оборонительная поза, если я правильно помню. — Умираем от желания узнать, — сказала Алиса устало. Куда-то делся ее апломб и желание молодецки поржать над происходящим. По-моему, ей было страшно. Мне, кстати, тоже. Славя вздохнула. — Я вот что подумала, — сказала она. — Мы больше не люди. Мы инструмент, навсегда и бесповоротно. Неприятно, конечно, но пора уже к этому привыкнуть. А у инструмента есть всего одна функция, предназначение, ради которого он создан. Разве вы слышали когда-нибудь о том, что молоток перестал забивать гвозди? Или пила отказалась пилить? Станок перестал работать по своей воле? Нет, конечно, нет. Так вот, и наша задача состоит в том, чтобы убивать сволочей — и плевать на настроение, мысли и хотелки каждого из вас и всех вместе. — Молоток может соскочить с рукоятки, — тихо сказала Лена. — Полотно пилы сломается. А нити в ткацком станке могут слететь с… — Достаточно, — оборвала ее Славя. — Мы не сломаемся. Потому что… словом, понятно. За работу! Мы уже шли к выходу, но коридор был темный и узкий, и поэтому я хорошо расслышал шепот Мику: — Мы не сломаемся потому, что уже сломаны…

***