Не смотри в зеркала

I look in the mirror And I try to understand And piece it together Wash the blood from both my hands I can't see the ending There are people who know my every secret I'm tired of pretending You're in my heart In my heart

      Томас даже не предпринимал попыток уснуть, прекрасно понимая, что ничего путного из этого не выйдет. Тревога не давала усидеть на месте, заставляя бесцельно вымерять квартиру шагами, прихрамывая на больную ногу.       С наступлением утра Томас привел себя в относительный порядок, выпил кофе и сделал то, над чем раздумывал всю ночь – набрал номер Дженсона, его родного дяди, с которым в детстве он хорошо общался, но с уходом отца из семьи перестал. Томас понимал, что только он мог помочь ему с возникшей проблемой, потому что Дженсон был… экзорцистом. Да-да, Томас тоже скептически относился к подобному виду профессии, полагая, что людям, обращающимся к услугам экзорциста, просто скучно и некуда тратить деньги. Как оказалось, он глубоко заблуждался.       Долгие гудки резали по нервам тупыми лезвиями, испытывая терпение Томаса, забавляясь и издеваясь над ним. Спустя целую вечность на том конце сотовой связи раздался сонный и несколько удивленный голос Дженсона:       – Томас? Что-то случилось?       – Здравствуйте. Простите, что потревожил в такую рань. Я нуждаюсь в вашем совете, – на одном дыхании выпалил Томас. – Что вы знаете о Зеркальном Мальчике?       – О, боже… – Голос Дженсона звучал так, будто его племянник совершил самую большую ошибку в своей жизни, и Томас насторожился. – Встретимся через два часа в кафе Bierkraft. Не опаздывай.       – Хорошо. – Томас нажал на сброс и только тогда смог выдохнуть.       Он старался не думать о Ньюте, но получалось, мягко говоря, плохо. Перед глазами до сих пор стояло его исцарапанное в кровь лицо, дрожащие руки и умоляющий взгляд. Томас потер виски и приготовился к очередной пытке ожиданием.

***

      Меню кафе оказалось более чем экстравагантным – вместе с более чем сотней сортов пива оно предлагало гамбургеры, начинкой которых вместо котлеты и сыра был шмат ванильного мороженого. И Томас обязательно попробовал бы это сумасшедшее сочетание, но в другой раз.       Дженсон ткнул в первое попавшееся под руку пиво и поскорее отослал официантку. Они сидели в самом дальнем углу кафе, подальше от посторонних глаз и ненужных ушей.       Томас вкратце рассказал обо всем, что случилось, упуская некоторые личные детали, и чем больше он рассказывал, тем мрачнее становилось лицо Дженсона.       – Что с ним происходит? – подводя итог, спросил Томас, нервно стуча пальцами по деревянной столешнице. – И чем я могу ему помочь?       – Видишь ли, сынок, – вздохнул Дженсон, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. – Зеркальный Мальчик на самом деле не совсем тот, о ком ты думаешь. То есть он заставил тебя так думать.       – В ка… каком смысле не тот?       – Дело в том, что он не просто душа, запертая в зеркалах. Ньют действительно совершал обряд призыва, но вовсе не ради веселья. Он хотел заключить контракт с Дьяволом, обменяв его услуги на свою душу, но решил обмануть его, за что и поплатился. Зеркальный Мальчик заявляется в квартиры не просто так – Ньют приходит забрать душу того, кто поставил точку. И если по какой-то причине ему это не удается, его сущность теряет самоконтроль, гниет и разрушается изнутри, что ты и видел.       Слова застряли в горле. Томас пытался вздохнуть, но не мог.       «Почему, Ньют?»       – Но откуда вы знаете? – Голос дрогнул, в горле першило, стулья, столы, стены, люди – все расплылось нелепыми пятнами.       – Ты ведь знаешь, что ужасно похож на своего прадеда? – начал издалека Дженсон, отхлебывая принесенное официанткой пиво, и поднял на него свои серые глаза, взгляд которых пронизывал до самых костей. Томас кивнул, и он продолжил: – Твой прадед дружил с Ньютом, когда тот еще был… настоящим Ньютом. И он вместе с ним участвовал в том обряде, после которого потерял рассудок и лечился в психиатрической больнице.       Детали пазлов постепенно собирались в единое целое. Томас действительно знал, что его прадедушка какое-то время находился под надзором психиатров. Так, быть может, Ньют не захотел причинять Томасу вреда, потому что узнал в нем некогда близкого ему человека?       – Ньют сказал мне не разбивать зеркала, – вспомнил Томас, озадаченно хмурясь. – Что бы это значило? Почему я не должен этого делать?       – Потому что ты только ускоришь поглощение души, ведь зеркала…       – Это грань между двумя мирами, – закончил Томас, тяжко вздыхая. – И что мне теперь делать, чтобы защититься?       – О, – Дженсон нагнулся через стол, и его тонкие сухие губы растянулись в ухмылке. – Вот это уже по моей части.

***

      Томас вернулся домой лишь к позднему вечеру. В голове творился полнейший хаос, будто кто-то вывернул в ней все полки и разбросал листы по полу, безжалостно смешивая друг с другом так старательно разложенные стопки. Он зашел в свой подъезд и не узнал затертых взглядом надписей на стенах, а в лифте замер, ориентируясь на панели кнопок, будто никогда до этого их не видел. Даже в квартире он неизменно продолжал чувствовать себя гостем.       Ему снова нужно было совершить обряд, но уже не призыва, а изгнания. И теперь Томас был один наедине с Мальчиком из Зазеркалья.       Как только время приблизилось к полуночи, Томас зажег и поставил кругом шесть черных свечей. На том месте, где они были в тот первый раз. Руки дрожали, а зажигалка не хотела поддаваться непослушным пальцам, но стоило приложить больше усилий, как комнату озарили рыжие огоньки. Ньют не появлялся, и Томасу от этого было ни радостно, ни грустно.       Никак.       Рукоятка ножа удобно легла в ладонь. Провести острием по пальцу, стиснув зубы, и нарисовать на зеркале в ванне кровавый крест. Зеркало в прихожей, зеркало на шкафу в гостиной. Громко тикали висящие на стене часы, которые отмеряли последние секунды вечера. Замыкало эту цепь громадное зеркало в комнате, возле которого он еще совсем недавно так любил просиживать ночи напролет. Томас шумно втянул носом воздух и провел пальцем по холодной глади, вычерчивая символы, которые Дженсон начеркал ему на обрывке салфетки. Сделав шаг назад, он встал в круг свечей и озвучил первый из них.       Ньют стоял к нему спиной. Его ссутулившаяся фигура редко подрагивала, голова была опущена.       – Томми, – тихо сказал он, – я не хотел, чтобы это все так вышло. Правда.       Томас поджал губы и продолжил читать надписи на зеркале, с трудом игнорируя слова Ньюта. Тогда он медленно повернулся к нему. Глаза Ньюта покраснели, царапин на лице и шее стало в разы больше, местами кожа была содрана до самого мяса. Томаса замутило. Глотнув воздуха, он продолжил произносить непонятные ему самому слова.       – Томми, прошу, не надо.. – прохрипел Ньют, поджав губы.       Одна из свеч погасла. Томас говорил и говорил, не чувствуя под собой твердой поверхности. Круг свечей давал ему защиту. Вторая свеча погасла следом за первой. Ньют кинулся вперед, врезаясь лбом в зеркало и истошно завопил. Горло сжал спазм, Томас оступился, едва на опрокинув подсвечник. Ньют второй раз бросился на него, заскреб ногтями по зеркалу, забил кулаками, снова и снова тараня его своей головой. Гематомы и кровоподтеки обезобразили его лицо, ногти были сгрызены под самый корень, руки покрывали царапины. Он кричал не своим голосом, прогибаясь в больных судорогах, он выл как раненный зверь. Томас хотел зажмурить глаза, но не мог. Каждое следующее слово убивало Ньюта. Томас убивал Ньюта.       Половина свеч не горела.       Голова разрывалась от криков, Томаса качало и трясло, но он держался из последних сил.       Он подскочил от неожиданности, когда в квартире захлопали двери и зазвенели в окнах стекла. Ньют бился в конвульсиях, размазывая по лицу кровавые слезы, и Томас ненавидел и себя, и его, и весь этот проклятый мир. Тело слабело, будто из него по каплям выкачивали силы. Его повело в сторону, и Томас обязательно бы разорвал круг, не успей он вовремя взять себя в руки. Дрожащие пальцы судорожно вцепились в салфетку с надписями. Пятая свеча погасла. Ньют кричал. Хлопали двери. Зашипел телевизор. Ньют с тошнотворным хрустом ломал пальцы о зеркало.       Томас понял, что плачет только тогда, когда соленая капля упала на салфетку, размывая надписи.       На мгновение все затихло, и в этой оглушительной тишине раздался севший голос Ньюта:       – Прости меня, Томми.       Бах! Бах! Бах! Это падают зеркала, срываясь со стен.       Последняя свеча погасла вместе с тем, как последнее зеркало тысячью осколками осыпалось к его ногам.       Томас упал на пол, скорчился и зарыдал навзрыд, вцепившись пальцами в волосы.

***

      На три дня он выпал из реальности: не ел, не пил, вообще не шевелился. Все это теперь казалось кошмарным сном, который трудно забыть еще долгое время. Лежа на полу и сверля расфокусированным взглядом потолок, Томас пытался разобраться в себе и во всем случившемся. Он призвал Зеркального Мальчика, который являлся лучшим другом его прадедушки и который продал душу Дьяволу. Ньют пришел с определенной целью - чтобы поглотить очередную душу, однако из-за чего-то передумал это делать, и его нечеловеческая сущность объявила ему войну, поэтому Томас был вынужден сделать то, что сделал.       Господи. Бред сумасшедшего.       Мобильник разрывался от звонков Дженсона, Минхо и мамы. Вокруг валялись смятые листы в клетку, на которых кривоватыми штрихами проступали очертания тонких губ и надменно-печальных черных-черных, словно бездна, глаз.

***

      Музыка звенела в ушах, между танцующими полураздетыми телами было нестерпимо душно, кружилась голова. Томас специально тащился на край Нью-Йорка, чтобы побыть там, где его никто не знает и где он будет просто симпатичным парнем с родинками на щеке и именем Том. Пора бы выбраться из клетки, скованной из одиночества и глухого отчаянья и продолжить жить как раньше.       Клуб был самый обычный. По крайней мере, ничего примечательного и из ряда вон выходящего в нем не было. Простенький интерьер, простенькое меню, простенькая барная стойка. Разве что у самого бармена были ядовито-зеленые волосы и пирсинг в носу, но это нисколько не влияло на его умение мешать отличные коктейли, от которых все тело сначала сводило в судороге, а потом становилось нестерпимо хорошо. Томас был практически уверен, что там были намешаны совсем слабые наркотические вещества, но какое тогда это имело значение? Второй бокал, пятый, и Том уже готов рассказать всем и каждому самые сокровенные тайны, выставляя напоказ свою растерзанную в клочья душу.       В один момент к нему подсел какой-то парень. И как-то так получилось, что спустя два часа они жадно целовались в одной из кабинок грязного, погруженного в полутьму туалета. Опустившись на крышку унитаза, Том резко потянул незнакомца на себя, усаживая его к себе на колени, и прикусил горькие губы, скользя между ними языком. Парень заерзал, вжимаясь задницей в его бедра и низко простонал в поцелуй, вплетаясь пальцами в жесткие темные волосы и, сжав их, оттянул голову Томаса назад, прикусывая подбородок, а затем скользнул влажной рукой в его джинсы. Томас сдавленно охнул, чувствуя, как все внутри переворачивается вверх дном. Для него все это: и режущий нос запах сигаретного дыма, и эйфория от "Лунного дождя", и горячее дыхание такого же пьяного парня, обжигающее шею, были жизненно необходимы, потому что именно они являлись доказательством того, что Томас есть здесь и сейчас, и что все это ему не мерещится. Он чувствовал себя пассажиром попавшего в шторм корабля, который раскачивался из стороны в сторону, заваливаясь то на один бок, то на другой. Незнакомец сжал ладонь, и Томаса захлестнула волна, сбившая с ног и утянувшая его на самое дно.       В бездну.

***

      Томаса разбудили головная боль и жажда, от которой слипались губы. Он с трудом перевернулся на спину и сел, моргая глазами и разминая затекшую шею. Воспоминания о прошлой ночи возвращались нехотя, топтались на границах разума, подернутого пеленой тумана.       Он по привычке перевел взгляд на стену, где когда-то висело то самое зеркало, и мученически простонал, откидываясь обратно на подушку.       Образы скачущего на нем незнакомца возникли в голове так ярко, что Томас подавился воздухом. Он не помнил ни его лица, ни уж тем более имени, но зато помнил порывистые прикосновения кожи к коже, стоны и исписанные стенки туалетной кабинки. И Томасу, честно признаться, было нисколько не стыдно за случившееся.       Он запоздало понял, что в его мыслях у незнакомца было лицо Ньюта, хоть и в действительности такого быть, конечно, не могло. Чертов Зеркальный Мальчик прочно укоренился в его больном разуме, как неизлечимый вирус, убивающий его изнутри.       Трель телефона вывела его из раздумий. Томас протянул руку к гудящему на тумбочке сотовому и, щурясь покрасневшими глазами, взглянул на экран. Подскочив на месте, Томас похлопал себя по щекам, облизнул пересохшие губы и нажал на зеленую кнопку, говоря черезчур бодро:       – Привет, мам!       – Сынок, я не отвлекаю тебя от учебы?       – Нет, что ты! Конечно, нет!       – Ты в порядке? – спустя секундное молчание поинтересовалась она, и Томас словно наяву увидел ее сдвинувшиеся к переносице брови.       – В полном. Ты что-то хотела?       – В общем, сегодня вечером мы идем знакомиться с моим будущем мужем. Возражения не принимаются, дорогой, – протараторила мама, грохоча чем-то на том конце сотовой связи. – Оденься прилично, ты должен произвести хорошее впечатление.       – Понял, мам. Все будет в лучшем виде, – заверил ее Томас и положил трубку.       Вечер обещал быть интересным.

***

      Синий костюм прекрасно сидел на Томасе, не сковывая движений. Закатанные рукава пиджака придавали его виду задорную изюминку, а зачесанные назад волосы – светского шика. Поправив бабочку, он вышел из автомобиля и открыл дверь матери, которая в тот вечер была по-особенному прекрасна. Удивительно, как влюбленность красит женщину.       Их встретил дворецкий – статный мужчина в дорогущем на вид смокинге, и проводил до дома, громадой возвышающегося над ухоженным садом. Такие особняки Том видел только в старых фильмах про Англию, поэтому его красота и убранство произвели на него неизгладимое впечатление. Широкие дорожки, выложенные плиткой, клумбы, небольшой фонтан, выключенный до лета. Сверчки стрекотали в подстриженной траве, каблуки матери выбивали размеренную дробь, дворецкий молча шел впереди.       Массивные двери отворились перед гостями, впуская их в огромный залитый светом холл с лестницей, уходящей наверх. Мама нервно поправляла ожерелье и прическу, кусая накрашенные губы.       – Мам, не волнуйся, ты выглядишь прекрасно, – заверил ее Томас, беря женщину под руку, и наклонился, невесомо касаясь губами ее щеки, покрытой тонким слоем пудры.       Финишная прямая, и двери столовой распахнулись перед ними. В зале звучала ласкающая слух мелодия, которая лилась из-под смычка скрипача. За длинным столом, заставленным всевозможными блюдами, спиной к гостям сидели двое мужчин – одна макушка светлая, а другая поддернута легкой сединой.       Мама крепче вцепилась в его руку.       – Рик Адамс и его сын Ньютон, – представил хозяев особняка дворецкий, а Томас застыл, ошарашенно глядя на парня, сидящего рядом с будущим мужем матери.       Он не верил своим глазам. Буквально в шаге от него сидел Ньют. Точно такие же волосы, черты лица, цвет кожи и узкие плечи, только вместо футболки – черная рубашка, застегнутая под самое горло, и такого же цвета пиджак. Тонкие запястья, длинные пальцы.       – Тебя, наверное, удивило имя? – с улыбкой спросил Рик, целуя маме руку и усаживая ее за стол. – Я назвал его в честь прадедушки.       – Нет-нет, что вы, – растерянно пробормотал Томас, поспешно отводя взгляд и стряхивая с себя паутину оцепенения. – Мне просто показалось, что мы с вашим сыном уже где-то встречались.       – Мир очень тесен, сынок, – многозначительно сказал мистер Адамс и попросил принести вина.       Томас сидел напротив Ньюта и не мог оторвать взгляд от тарелки. Кусок не лез в горло. Мать, будущий отчим и новоиспеченный сводный брат о чем-то увлеченно разговаривали, а Томас изнывал от желания сорвать стягивающую шею бабочку. Он чувствовал на себе любопытные взгляды Ньюта, от которых покалывало открытые участки кожи, и не мог найти себе места. Пару раз он сбивчиво ответил на вопросы Рика, перепутав местами слова, и решил не открывать больше рта.       – Томас, ты в порядке? – Мать осторожно коснулась его плеча. – Ты весь бледный. Может, тебе нужно на свежий воздух?       – Да... Извините. – Он встал из-за стола и поспешно вышел на балкон.       Вцепившись в перила, Том жадно глотнул влажный воздух и закрыл глаза, подставляя лицо прохладному ветерку, шелестящему пожелтевшей листвой.       Дверь за спиной отварилась, выпуская наружу звуки скрипки.       – Не против, если я присоединюсь? – впервые за вечер сказал Ньют, и голос его отличался от голоса того Ньюта, но все же был отдаленно знакомым. – Просто мне показалось, что ты испугался меня. – Он встал рядом, облокотившись на перила и смотря вдаль. Такой знакомый и незнакомый.       – На самом деле я растерялся, – ответил Томас, искоса поглядывая на рядом стоящего парня. – Так что ничего личного.       Ньют лишь коротко кивнул, вздыхая. В осеннем вечере повисло напряженное молчание. Том судорожно подбирал слова, кусая губы и ища поддержки неизвестно у кого. «Прости, но я влюблен в твоего прадедушку, который хотел продать душу Дьяволу. Ты очень на него похож, и я ничего не могу с собой поделать»? Отличный способ выставить себя умственно отсталым.       Томас уже собирался плюнуть на все и уйти, как вдруг Ньют сжал ладонью его запястье и заглянул в глаза, с легкой улыбкой произнося:       – Может, как-нибудь еще раз пересмотрим "Тихоокеанский рубеж?"       – Ч...что?       Из всех тех фильмов, что Томас показал Ньюту, именно этот понравился ему больше всего.       Глаза напротив не черные – шоколадные. Однако Томас мгновенно узнал в них того самого Ньюта, и вся его сущность завертелась в буре страха, радости, испуга и бескрайней... нежности. Ведь между ними не было ни миллиметра расстояния. Секунда, шаг навстречу, и губы Ньюта встречаются с его собственными, целуют урывисто, что-то сбивчиво шепчут и снова целуют. Томас задыхается от переполняющей радости, которая переливается через края и оживляет засохшую траву, смятую под ногами. Все приобретает смысл. Каждый вздох и каждый звук приобретает смысл.       – Томми, я...       – Тшш. Молчи. – Томас прижал к губам Ньюта палец и потянул за собой, перелезая через перила балкона, благо, прямо под ним стояла лестница, прислонившая свежевыкрашенные железные бока к стене.       Ни один из родителей не заметил побега.       Томасу хотелось кричать в голос и смеяться, хотелось танцевать, черпая руками листья, и бросать их вверх. Проклинать небеса, за то, что они в один миг превратили всю его жизнь в сплошное безумие. И благодарить их же за Ньюта.       Двери автомобиля разблокировались, щелкнув замками. Томас посадил Ньюта к себе на колени и обнял, уткнувшись носом в шею, пахнущую одеколоном и почему-то мокрым асфальтом, а тот в свою очередь - в темную макушку. Томас не помнил сколько они так просидели, молча слушая, как дождь стучится в окна автомобиля. Он хотел сказать так много, но молчал, понимая, что молчание скажет обо всем гораздо лучше слов. Много чего еще предстоит выяснить, многое предстоит пережить. Но не важно, что будет или что уже случилось - важно то, что происходит в этот момент, в эту секунду, в эту микроскопическую единицу такой на самом деле короткой вечности.       И тут Томас вспомнил, где уже слышал этот голос. Бармен с ядовито-зелеными глазами, "Лунный дождь" и незнакомец с горькими губами, шепот которого до сих пор звучал в его голове. Шепот Ньюта. Томас даже не подозревал, с кем занимается сексом. И он снова ничего не сказал, вместе со словами проглатывая удивление.       Ничего из произошедшего не было случайностью. Каждое событие тянуло за собой цепь других, и все они вели к этому дождливому вечеру, проведенному на заднем сиденье автомобиля в звенящем молчании. Однако оставалось еще одно "но", которое никак не вписывалось в общую картинку.       – Ньют, – тихо позвал его Томас, скользя пальцами по гладкой ткани пиджака. – А как тебе удалось выбраться из зазеркалья?       В темноте раздался смешок, блондин наклонился к уху Томаса и, кривя губы, выдохнул:       – Пришлось позаимствовать тело моего любимого правнука.       Снаружи прогрохотал гром и сверкнула молния, разрезая стрелой небо и на мгновение освещая бледное лицо Ньюта.       Черные-черные глаза не мигая смотрели на Томаса из темноты.