Обрубок

Билл не сразу осознал всю суть произошедшего. Несмотря на то, что до внезапной разлуки встречи их уже были довольно редки, Билл привык к Тому, он был ему нужен. Он тосковал по своему другу, часто спрашивал о нём, и хотел быть уверенным, что Том никуда не исчез, и они ещё обязательно увидятся. Но родители постоянно путались в своих объяснениях. Мать говорила, что Том когда-нибудь вернётся, убеждала, что он помнит его и скучает, но при этом не могла внятно ответить, почему же от него нет никакой весточки. Отец лишь снисходительно хлопал Билла по плечу, смеялся и стыдил его за то, что тот ведёт себя, как маленький ребёнок, требующий няню, которая бы меняла ему испачканные штанишки и давала поесть с ложечки. Если же Билл не отставал, упрямо выпытывая информацию, Гордон говорил, что не знает, где сейчас носит этого парня, и пусть сын выбросит эту чушь из головы, а лучше подумает о новеньком велосипеде, компьютерной игре... Уж он купит для него всё, что угодно! Родители ругались каждый день. Если они не ругались, то молчали, полностью игнорируя друг друга, а сын словно играл роль посредника между ними. При этом они точно соревновались, пытаясь показать Биллу, как сильно его любят. Всевозможные подарки посыпались на него, как из рога изобилия. В свободное от учёбы время его таскали по самым популярным кружкам и секциям. Дома при нём неотлучно дежурили, практически никогда не оставляя в одиночестве. Во всём этом разобраться мальчику было очень сложно. Билл совсем не догадывался о том, что Гордон контролировал каждый шаг Симоны. С того самого вечера, когда Том приходил в последний раз, муж заставил её стереть контакты Трюмпера из всех имеющихся источников и перекрыл возможный доступ того к ней самой; он обвинял её в том, что она испортила сына неправильным воспитанием необразованной и придурковатой няни и не придавала должного внимания некоторым странным и настораживающим моментам, как, например, излишней нежности, которую Том проявлял к своему воспитаннику. "Разве нормально, что взрослый парень так ведёт себя с мальчиком? - иронически замечал Гордон. - Нормально, что он так обнимает и целует его? Ты всегда следила за ними? Оставляла когда-нибудь наедине? Спрашивала Билла, не делает ли с ним Том что-то нехорошее?" Симона выслушивала его, краснея и приходя в состояние крайнего нервного возбуждения. Она пеняла супругу на то, что он сам позволил ей отыскать подходящую кандидатуру, заступалась за Тома, да только делала этим хуже - супруг, негодуя, распалялся ещё сильнее. "Эта молоденькая няня, кажется, была нужна тебе гораздо больше, чем Биллу, не так ли?" - язвил Гордон. Билл и не подозревал, как страдала женщина, как мучительно пыталась найти выход из сложившейся ситуации. Поначалу она, пугливая, добродушная и робкая, всё же вознамерилась противостоять мужу. Не осмеливаясь выведать адрес Трюмпера у кого-то из общих знакомых, она, выждав какое-то время, сама написала короткое письмо от имени Тома, подкрепила его купленным на рынке самодельным корабликом и вручила Биллу, предупредив, что это - секрет, и папе нельзя об этом знать. Билл радостно заулыбался и тут же принялся мастерить ответный подарок. После он передавал матери то пластилиновую собачку, то снежинку из бумаги для друга... Но однажды вечером Билл, уложенный матерью в постель и уже задремавший, внезапно проснулся: ему зачем-то срочно понадобились родители. Он отбросил одеяло и побежал на их поиски. Около кабинета отца он замер перед приоткрытой дверью. Родители снова ругались. Гордон кричал Симоне, что не ожидал от неё такого подлого вранья, что эта игра может принести мальчику один вред. А та лишь всхлипывала и слабо оправдывалась, говоря, что она хотела смягчить боль потери для сына. Билл ничего не понимал. Он притаился и решил подслушивать дальше. Мужчина мерил шагами комнату, не прерывая речи супруги, но вдруг сел рядом с нею, обнял за плечи и примирительно произнёс: - И о чем же ты писала в письмах Тома, дорогая? Кажется, это всё же неплохая идея... Симона торопливо и подробно начала перечислять их содержимое, и тут Билл всё понял... Это не Том, а она писала эти письма! Не Том делал и передавал ему подарки, а она покупала их! Истинная же правда заключалась в том, что Трюмпер действительно пытался незримо дотянуться до своего маленького друга. Он звонил, писал, упорно пробовал связаться, регулярно посылал небольшие подарки. Но всё это никогда не доходило до адресата и беспощадно уничтожалось... Билл слушал разговор родителей, зажав рот рукой, чтобы не выдать себя. Он весь похолодел. Конечно, он не увидел, что отец давно заметил маленького "шпиона". Он осторожно отступил назад и устремился в свою комнату, а там, зарывшись в подушку, безутешно разревелся. В нём словно что-то сломалось, в груди всё невыносимо заболело, но он никак не мог остановиться, и всё ревел, раздирая горло, точно силясь сделать себе ещё больнее. Он чувствовал себя глубоко несчастным и таким беззащитным! Он не знал, кому же и чему теперь можно верить. Немного успокоившись, он откинул подушку в сторону и задумался. Спустя несколько минут всё было готово. Посередине детской комнаты стояла коробка, в ней были наспех собраны письма Тома, которые, как оказалось на самом деле, тот никогда не посылал, и его подарки - обманные и кое-что из настоящих, попавшихся под горячую руку. Посомневавшись, Билл положил сверху свою любимую игрушку, сделанную Томом - мишку из старой вязаной перчатки, утёр нос, и, вздохнув, поволок коробку за собой. Стараясь действовать тихо и постоянно убеждаясь, что поблизости никого нет, он миновал лестницу и подтащил свой груз к пылающему камину. Билл дрожал всем телом, пока избавлялся от ненужных, ненавистных ему предметов. В коробке остался один медвежонок. Сердце у Билла сжималось от боли, когда трясущимися руками он взял игрушку. Слёзы, не переставая, катились по его бледному лицу, глаза щипало, голова ужасно болела. Он никак не мог решиться. Наконец, обозлившись и сделав над собой усилие, он замахнулся и... не смог. Прижав к груди медвежонка, он швырнул коробку в огонь, развернулся и метнулся обратно в комнату. Там, отгородившись от всего мира крепостью из подушек и одеял, он ещё долго-долго плакал, жалуясь перчаточному другу на свою горькую, тяжелую жизнь, наполненную несправедливостью и непониманием. Он шептал медвежонку, что его никто не любит, и что ему хочется умереть... Симона, заглянувшая спустя час в комнату, поправила на мальчике одеяло и ласково погладила его по спине. Билл притворился спящим, а когда она ушла, то ощутил только облегчение. Он принялся воображать, что завтра встанет пораньше, улучит удобный момент, соберёт свой рюкзачок и навсегда покинет этот дом. Яркие картины его путешествия мелькали в его голове, мысли рассеянно витали где-то далеко. Так, убаюканный своими мечтами, он уснул. Симона поняла, что разоблачена, когда в следующий раз, воодушевленная удивившей её внезапной милостью мужа по отношению к Трюмперу, принесла сыну новый подарок и письмо от Тома. Гордон не только великодушно позволил ей продолжать эту игру, затеянную ради спокойствия сына, но и даже посоветовал, о чем мог бы писать Том, чтобы его маленькому воспитаннику было интересно читать. Мать с торжественным видом вошла в детскую и протянула сыну очередную ложь в красивой упаковке. То, что последовало за этим, застало её врасплох. Её мальчик вдруг неудержимо разрыдался и громко закричал, чтобы она сейчас же выбросила то, что принесла. Он вопил, срываясь на визг, что не любит больше ни её, ни папу, и что ненавидит Тома, что они все его обманывают и не любят. Перепуганная до смерти, женщина подхватила его на руки и понесла вниз, зовя на помощь мужа. Билл колотил ее, хрипел что-то, пытаясь вывернулся из крепких объятий. Вдвоём с супругом Симоне с трудом удалось влить в судорожно искривленный рот ложку лекарства. Весь оставшийся день и до утра мать провела у кроватки ребёнка, ловя каждый его стон и каждый вдох. Бедная женщина мучительно соображала, где же могла допустить роковую ошибку. Теперь, когда сын каким-то способом всё узнал, она совершенно растерялась. Гордон же вел себя вполне стойко. Он детально перечислил ей события последнего времени и сказал, что теперь-то она должна признать его правоту. И Симона, глядя на сына, метавшегося на постели, как в лихорадке, покорилась, хотя в глубине души вовсе не была солидарна с мужем. Она всё ещё была убеждена, что Трюмпер принёс их сыну только добро, и так грубо обрывать их дружбу просто жестоко. Но снова и снова перед ней прорисовывалась сегодняшняя сцена с истерикой Билла, и она пришла к выводу, что всё, что связано с Томом, больно ранило мальчика, а значит, для него будет лучше, если хотя бы на время он не услышит о юноше ни слова, и не будет видеть ничего, что бы напоминало о нём. С этого дня на это имя в их доме было наложено табу...

***

Незаметно пролетело время, и жизнь в доме семьи Каулитц постепенно вошла в ровную колею. Биллу исполнилось одиннадцать лет. Он превратился в тоненького, как соломинка, подростка с черным ёжиком волос на голове. В его больших выразительных глазах ещё не угасли чудесные искорки детской беспечности, но всё чаще их застилала тень задумчивости и печали. Занятия в школе давались ему не то, чтобы с великим трудом, но нагоняли невыносимую тоску. Настроение его менялось по сотню раз на дню. Он то впадал в бешенство от невинных замечаний и запретов, то замыкался в себе, прячась в комнате и отказываясь от любых объяснений своего поведения. Родителям приходилось с ним нелегко. Гордон пытался завоевать авторитет у сына по-своему, привычным методом - задаривая техническими новинками и всем, чего тот только пожелает. Билл принимал подарки, сухо благодарил и снова скрывался в своём крохотном мирке, плотно захлопывая за собою двери. Симона, стараясь не терять контакта с сыном, читала много умных книг и смотрела разрекламированные подругами телепередачи о детях, чтобы лучше понимать ребёнка и быть готовой к возникновению ряда неизбежных проблем, сопровождающих взросление. Конечно, это её несколько подбадривало, но она не могла не испытывать грусти от того, что её малыш неотвратимо отдаляется от неё. Он скупо отвечал на вопросы о личной жизни и недовольно отклонял робкие попытки приласкать. Как-то в конце недели Симона решила прогуляться до ближайшего цветочного магазина и уговорила Билла сопровождать её. Тот хоть и весьма нехотя, но согласился. Осенняя погода была чудесной. Не опавшие ещё листья обещали долго радовать глаз разноцветными красками, а солнце светило ярко, но мягко. Они обошли ряд магазинов, наведались на рынок, и теперь возвращались домой с покупками. Биллу Симона поручила нести средних размеров оранжевую тыкву, а себе взяла растение в горшке, упакованное в прозрачную плёнку. - Как я рада, что ты пошёл со мной! - щебетала женщина, аккуратно прижимая к себе ношу. - Мы так давно не развлекались. - Ага... - буркнул Билл в ответ. На самом деле, вместо этого "развлечения" он охотно провёл бы время за очередной компьютерной игрой. - Как у тебя дела в школе? - Нормально, ты же была на собрании. - Нет, я не об оценках, - разочарованно продолжила мать. - Я о твоих друзьях, о тебе самом. - У меня все нормально, у них тоже. Симона возмущенно фыркнула и закатила глаза. Ну вот, опять сын старается отделаться от неё парой слов. Она демонстративно надулась, но решила хотя бы сменить тему. - Тебе понравилось наше приобретение? - спросила она. - Как думаешь, где мы его поставим? Может быть, в твоей комнате? - А что это за трава? - осведомился Билл. Его абсолютно не интересовало, что ответит мать, но зато он мог выиграть несколько минут, чтобы, не отвлекаясь, послушать унылую музыку в наушниках. - Да ведь это лимон! Декоративное дерево, его аромат великолепно освежает воздух и убивает бактерии! А ещё улучшает настроение, снимает усталость... Симона с готовностью и энтузиазмом принялась описывать все, что читала про это диковинное растение. Билл чуть убавил громкость звука, чтобы не пропустить момент, когда она закончит, и лишь кивал изредка. Он так погрузился в содержание очередной песни, что сначала и не расслышал того, что кто-то зовёт его по имени, пока... - Билл! Маленький... Билл вздрогнул и остановился. Симона сделала то же самое. Они обернулись и посмотрели на человека, приближающегося к ним. Это был молодой мужчина в камуфляжных брюках и свободном вязаном джемпере цвета мяты. Перед собой он держал куртку, переброшенную через руки. Лицо мужчины обрамляли негустая борода и усы, волосы были стянуты в небрежный пучок, а на лоб падали выбившиеся пряди. Он смотрел на Билла с доброй улыбкой и неизъяснимой тоской, смотрел неотрывно, словно что-то жадно выискивая. - Том! - просияв, воскликнула Симона. - Ты вернулся!

***

Они расположились в скромном, но симпатичном кафе; мать устроилась рядом с сыном, а Трюмпер - напротив. Кроме них, посетителей в заведении пока не было, и расторопная официантка быстро управилась с заказом, который Симона озвучила за всю компанию. На столе появились три дымящиеся чашки чая и вишневый пирог. Билл сидел, ссутулившись и уткнувшись угрюмым взглядом в блюдечко с выпечкой. С ним происходило что-то невероятное, и это его безмерно смущало и злило. Он всей кожей чувствовал, что Том пристально смотрит на него, и поэтому густо краснел. Ему хотелось провалиться сквозь землю, убежать на край света, забиться в самый темный угол, спрятаться под одеяло с головой... От отчаяния, стыда, и ещё чего-то непонятного, он готов был расплакаться и рассмеяться одновременно. Всё внутри него трепетало, сердце бешено стучало, и ему казалось, что скоро он потеряет сознание прямо в этом чертовом кафе. Симона хвалила пирог, который, кроме неё, никто так и не попробовал, засыпала Трюмпера незатейливыми вопросами об Испании, и сама говорила о всяких пустяках, не закрывая рта. Внезапно, спохватившись за свою оплошность, она спросила его: - Ты приехал навсегда? Как здоровье твоей мамы? Как отец, он тоже в городе? Прости, я так неделикатна и болтлива... - Не извиняйтесь, пожалуйста, - тихо произнёс Том и на мгновение замолчал. - Мама... мама умерла, а папа пережил её совсем ненадолго. Теперь я один... - голос его прервался, и страдальческая улыбка омрачила лицо. Он высунул руки из-под стола, где держал их до сих пор, и провел ладонями по своим щекам. Симона ахнула, Билл бросил быстрый взгляд из-под ресниц на её собеседника. И тут он увидел руки Тома. Его искалеченные руки, вернее, какие-то ужасные, отвратительные обрубки... Некоторые пальцы были будто срезаны под корень, почти у всех, за исключением двух или трех, отсутствовали фаланги. Обе кисти были так сильно деформированы, что Билл подумал, что эти безобразные руки похожи на два искореженных пенька, или на каких-то мерзких чудовищ. Его затошнило, он выше поднял голову и невольно встретился глазами с Томом. От ласкового, проникающего взгляда мужчины ему стало настолько неуютно, что он поспешил опять уставиться в пирог, который теперь-то ему точно не захочется есть. - Боже, Том, прости, - донеслись до подростка расстроенные слова матери. - Мне так жаль! А твои руки - это какой-то несчастный случай? - Так уж получилось... - сказал Трюмпер негромко и как-то виновато, и добавил: - Ничего, я привык. - Они болят? - Иногда. Но вы не волнуйтесь, пожалуйста, - Том сделал пару глотков из чашки, снова спрятал руки под столом, и мягко заметил: - Билл, ты очень бледный. Наверное, устал, маленький? Прости, я вас утомил. Каулитц кивнул, отодвинул пирог в сторону и резко поднялся на ноги. Ему стало душно, возникло острое желание вдохнуть свежего воздуха. - Да, я устал и у меня кружится голова, - согласился он, рассчитывая на то, что все поведутся на его обман. - Можно я выйду, мама? Подожду тебя на улице. - Ладно, дорогой, - разрешила Симона и с тревогой наказала: - Но никуда не уходи, я не задержусь надолго. И попрощайся с Томом! - одёрнула она сына, а сама скрылась в уборной. Билл что-то неразборчиво произнёс и, не мешкая, направился к выходу, но на полпути его остановил тот, от кого он так торопился сбежать. - Подожди, Билл! - Том встал рядом с бывшим воспитанником и положил руку ему на плечо. От этого жеста у Каулитца мгновенно перехватило дыхание. Он ощущал теплую ладонь мужчины так остро, что казалось, это тепло распространяется по всему его телу. Он закусил губу, вновь не понимая, что с ним происходит. Ему было то ли противно, то ли приятно... Внутри него словно происходила какая-то неистовая борьба. - Что вы хотели? - наконец хрипло проговорил он, осмеливаясь посмотреть прямо в глаза Трюмперу. - Ты сказал мне "вы"? - печально улыбнулся Том. - Но почему? Ведь мы же друзья. - Вы мне не друг, - поправил Билл. Том застыл в растерянности, и Билл, воспользовавшись этим, скинул его руку с плеча, но с места не тронулся. - Ты обижаешься на меня, маленький, - вымолвил Том. - Я понимаю тебя. Ты думаешь, что я в чём-то провинился перед тобой. - Нет, не понимаете, - огрызнулся Билл и сжал кулаки, точно готовясь к удару. - И я не маленький. - Колючий... - добродушно рассмеялся Том и нежно погладил его по голове. - Ну, так и есть, ёжик! Твои волосы похожи на колючки. Постой, Билл! - он бережно, но твёрдо пресек попытку подростка освободиться, осторожно сжав его локти, и ласково сказал: - Я только хочу, чтобы ты знал, что я никогда не забывал тебя. И я не враг тебе, маленький... Билла это откровение привело в настоящее бешенство. Он весь задрожал, в глазах вспыхнули огоньки ярости, а секундой позже их обожгли непрошеные, предательские слёзы. - Не смейте врать! - сдавленным шепотом выдавил он. Что-то клокотало у него в горле, мешая говорить. Он глубоко вздохнул и пролепетал: - Вы не мой друг, и я не маленький... я вам не верю! И я... я тебя ненавижу! Толкнув мужчину, он испустил отчаянный стон и бросился прочь. Симона, завершившая свои дела, опешила, когда сын, промчавшийся мимо, чуть не сбил её с ног. - Билл! - воскликнула она ему вдогонку. - Да что с тобой! Запыхавшись она добралась до столика и принялась копаться в объёмистой сумочке. - Я оплачу, не беспокойтесь, Симона, - прочитал ее мысли Том и перевел взгляд в окно. У фонаря, нахохлившись и завернувшись с головой в кофту с капюшоном, стоял Билл. - Ох, этот капризный ребёнок! - запричитала женщина. - Он не нагрубил тебе? - Нет-нет, что вы! Не ругайте его, пожалуйста. - Он бывает таким неуправляемым! Порою доводит меня до белого каления, буквально с ума сводит. - Ему тоже нелегко, поверьте. Но всё будет хорошо. У вас растет прекрасный сын, Симона. - Спасибо, Том, - разрумянилась от его похвалы мать. - Сейчас я должна идти, а ведь столько хотела рассказать. Прими мои соболезнования. Послушай, мне очень жаль, что всё так получилось. Я не сумела сохранить вашу с Биллом дружбу. Гордон, он... - Вы не обязаны ничего мне объяснять, Симона, - перебил Том. - Пожалуйста, не нужно терзать себя. - Но я должна была что-то сделать! - сокрушённо повторила она. - Ведь ты же пытался. - Пытался. Вы так и не получили ни одного письма, ни одной посылки? - Ни одной. - Я не мог оставить родителей и прилететь. Дозвониться вам мне не удавалось, и я подумал, что так будет лучше... В последней были засахаренные цветы - фиалки. Это очень вкусно и необычно. Был ещё брелок для Билла - серебряная гитара, очень забавная. Но теперь это уже не важно. Я найду что-нибудь другое и подарю ему. Вы не будете против? Конечно, если это не навредит вам и Биллу. Женщина озабоченно нахмурилась. Прошло слишком много времени, и она опасалась разрушить то относительное спокойствие, которое воцарилось в её семье. В их доме почти не вспоминали о бывшей няне, а если сама Симона и забывалась, нарушая запрет, то добивалась лишь ругательств мужа и презрительных комментариев сына. Том не сможет заявиться в их дом, как ни в чем не бывало - Гордон закатит скандал, а мальчик выплеснет на него всю накопленную обиду. Её супруг достиг своей цели - для Билла Том стал чужим. Нежная и крепкая дружба этих двоих вряд ли возродится. Проблемы только усугубятся. Она уже предугадывала это, но, чувствуя себя виноватой, ещё колебалась. - Мне очень жаль, Том, правда, - застенчиво пояснила она. - Но если бы ты знал, сколько всего случилось в твоё отсутствие. Я так запуталась. Сначала мне надо поговорить с Биллом, наверняка он находится в совершенном смятении. - Да, конечно, - покорно принял её ответ мужчина. Он улыбнулся, но от Симоны не ускользнуло то, что его ясные, глубокие глаза мгновенно потускнели, и весь он сгорбился, словно под тяжестью невидимого груза. - Вы очень любите своего сына и желаете ему добра. Простите меня за навязчивость. - Мне нужно идти, Билл ждёт, - сообщила женщина, глядя на часы и укладывая в руках горшок с лимоном. - А тыкву я хочу подарить тебе. Не вздумай отказываться. - Спасибо, Симона. Простите, что задержал вас. Просто я так скучал по Биллу. Вам помочь? Может быть, вас проводить до дома? - О нет, - отрицательно замотала она головой. - Мы доберёмся сами. Ты извини, что не приглашаю в гости, мне ужасно неловко... - Ничего, всё в порядке. Если вам понадобится моя помощь, обращайтесь, пожалуйста. Мой адрес прежний. До свидания, Симона, я был рад встретиться с вами и вашим сыном. - До свидания, Том. Симона едва отошла, но услышала позади себя тихий голос. Она обернулась и уточнила: - Ты что-то сказал, Том? Трюмпер стоял, потирая ладонью грудь в области сердца, чуть склонив голову на бок, и смотрел так внимательно, словно видел её насквозь. - Скажите, ведь Билл счастлив? - произнёс он. Это почему-то озадачило женщину. Действительно, а может ли она ответить утвердительно на такой простой вопрос? Она размышляла, что никогда не спрашивала сына об этом. Да и что он может ещё понимать? Он так неопытен и молод... - А почему ты спрашиваешь? - Не знаю, - сказал Том. - Я волнуюсь за него. Он сегодня ни разу не улыбнулся. Я смотрел на него и всё думал об этом. - Надеюсь, да... - немного напряженно сказала мать. - У Билла есть всё, что необходимо мальчику его возраста. - Простите, я не хотел вас обидеть, - чутко уловил её эмоцию Том. - Я желаю вам счастья. - И тебе того же... Прощай. Отчего-то конфузясь, и всё ускоряя шаг, она понеслась к двери. Оказавшись на улице, она подцепила сына за кофту и направилась к дому. Билл возмутился, стряхивая её руку, и вдруг обернулся, глядя на окна кафе. Том стоял у столика и тоже смотрел на него. Он ласково заулыбался, а затем помахал Биллу изувеченной рукой.