Мармеладка

Люси задумчиво перебирала разноцветные, короткие — всего в палец длиной — палочки, выбирая, какой из них начать новый рисунок. Тот, написанный вчера, был выдержан в мрачных — кроваво-красных, тёмно-синих, серо-зелёных — тонах. Сейчас, наоборот, хотелось чего-то более светлого, жизнеутверждающего и если не радостного, то дающего надежду. Тогда, пожалуй, ей подойдёт голубой, розовый и салатовый. Да, это будет именно то, что нужно. Определившись, она предвкушающее улыбнулась и склонилась над листом бумаги. Выбранная поза почти не отличалась от той, что Люси рисовала накануне, кроме того, что правая рука Нацу, теперь отставленная назад, служила ему своеобразной опорой, и взгляд его был устремлён вверх, будто он смотрел в небо. Но ведь так и надо. Сегодня её «дракон» ещё будет мечтать о полётах и свободе. Сегодня у него ещё будут крылья… Люси бросила на натурщика быстрый взгляд и провела по бумаге пару линий. Руки уже не дрожали, не сбивалось дыхание, не ныло внутри от нетерпения. Мелки скользили по листу спокойно, размеренно, уверенно накладывая один штрих за другим. А вчера… «Вчера». От этого слова немели подушечки пальцев и наливались румянцем щёки. Потому что накануне произошло кое-что, о чём ей очень бы хотелось забыть. Можно сказать, день не задался с самого утра. Сначала по какой-то неведомой причине не прозвонил будильник, и она едва не опоздала в Академию — по субботам у неё был арт-класс. Поэтому ей не удалось занять своё любимое место в аудитории, чем и воспользовался Рен Акацки, подсев рядом. Он всю пару болтал почти без остановки, не давая сосредоточиться на работе, а в конце пригласил на свидание. Опять. Нет, Рен вполне симпатичный парень, и с ним интересно поговорить о живописи или о чём-то другом, таком же возвышенном, но свидание… Люси с трудом нашла какую-то более-менее приемлемую причину для отказа, мечтая, что это будет последний раз — Акацки устанет получать отказы и оставит наконец её в покое. Она приехала домой уставшая и расстроенная: надеялась, что за утро сможет придумать сюжет для нового рисунка, ведь прошлый, со свечой у окна, был готов, но надоедливый сокурсник не дал её планам осуществиться. И что теперь ей рисовать? Конечно, можно, особо не мучаясь, просто поставить или усадить свою модель, но это будет уже не так интересно. Да и господин Джона как любой творческий человек хотел не только просматривать рисунки студентов, отмечая, насколько правильно написаны те или иные части тела, но и, как он выражался, «получать от них эстетическое наслаждение, ощущать в работах стиль и душу художника». Поэтому Люси обязательно нужна была какая-нибудь идея, сюжет, но все они благополучно сбежали от неё под непрекращающееся тарахтение Рена. Оставался слабый шанс, что её озарит, когда придёт Нацу — возможно, он, как уже случалось за прошедшую неделю, подбросит ей какую-нибудь интересную мысль. В конце концов так и случилось, за что, по здравому размышлению, она была другу весьма благодарна. Хотя вначале едва не прикончила его за проявленную самостоятельность в подстёгивании её вдохновения. Всё было, как обычно: Нацу пришёл вовремя, поинтересовался, как дела, выслушал историю её утренних злоключений, полушутя-полусерьёзно предложил свою помощь в урезонивании настырного сокурсника, приведя для примера пару баек из жизни студентов-медиков и утверждая, что данные способы увещевания действуют безотказно, хотя и предполагают некоторые осложнения для «клиента» в виде обмороков, заикания и нервного тика. Люси лишь отмахнулась от этого горе-помощника и, занятая невесёлыми мыслями, совершенно не обратила внимания на некоторые странности в поведении друга: излишнюю разговорчивость (день сегодня, что ли, такой, что всех представителей мужского пола тянет поговорить?), ярко блестевшие глаза и то, что Нацу, обычно предпочитавший футболки, был одет в обычную рубашку с закатанными до локтей по случаю жары рукавами. Лишь махнула в сторону стула, на который он всегда складывал одежду, и вышла, нервно меряя шагами расстояние от комнаты до кухни и обратно. Времени на продумывание образа совсем не осталось. Поэтому, услышав окрик друга, она неторопливо, даже нехотя, вернулась обратно в студию. Чтобы через несколько секунд, забыв о своих проблемах, с дрожью в голосе и болью в сердце отчитывать Драгнила. — Нацу! — её пальчики крепко ухватили мужское плечо, едва не впиваясь в него ногтями. — Ты с ума сошёл! Зачем?! Как ты мог это сделать?! Ради какого-то рисунка… Господи! Ты идиот! — Да ладно тебе, — совершенно спокойно ответил тот. — Ничего страшного не случилось. — Не случилось?! Ничего страшного?! Это же навсегда! — Вовсе нет. Максимум через две недели её уже не будет. Я говорю правду, — серьёзно добавил Нацу. — При нанесении кожу не прокалывали, как при обычных татуировках, видишь, нет ни раздражения, ни покраснения, ни воспаления. Поэтому такие рисунки недолговечны и стираются довольно быстро. Но тебе для работы должно хватить. — Он не смог сдержать улыбки, наблюдая, как меняется выражение её лица: от гневного до растерянного и даже немного виноватого. — Неужели ты думала, что я и правда сделаю настоящую татуировку? Ты же знаешь, как я к этому отношусь. — Знаю, — буркнула Люси, отпуская его руку. — Крайне отрицательно. Извини. Нацу лишь кивнул головой, давая понять, что инцидент исчерпан и молча стал ждать указаний. Но Люси не торопилась. Она внимательно рассматривала тёмный, почти чёрный рисунок на коже, пытаясь уловить замелькавшие перед глазами смутные образы будущей работы. В том, что друг выбрал именно этого зверя для татуировки, не было ничего необычного. Он с детства интересовался китайской мифологией и всегда с поистине детским восторгом показывал ей свою коллекцию драконов, в которую входило всё — от печатных изображений до статуэток, рассказывая различные легенды и предания об этих красивых, мудрых и сильных ящерах, один из которых сейчас красовался на его руке. Рисунок, занимающий всё пространство от локтевого сгиба до плеча, был выдержан в китайском стиле, схематичный, без лишних деталей, можно даже сказать, строгий, но удивительно подходящий ему по стилю. Широко распахнувший крылья и летящий вверх дракон прямо-таки излучал уверенность и силу, не демонстрируя при этом излишней агрессии, а тёмный цвет и чёткие линии лишь усиливали это ощущение. Люси, проследив глазами рисунок, подняла взгляд выше, задержала его на шраме, наискосок пересекающем шею молодого человека, и сдавленно охнула, прикрыв рот рукой. Нацу не успел у неё ничего спросить — она убежала в другую комнату, но уже через минуту вернулась, неся белую простыню, застелила тканью софу, потом бросилась к рабочему столу, торопливо давая указания, как именно придётся сегодня позировать: — Сядь, пожалуйста, в пол-оборота, спиной к окну — мне нужна будет тень. Левую ногу согни и поставь, правую тоже, но она должна лежать. Левую руку расположи локтём на колено так, чтобы кисть свисала вправо, вторую поставь на софу, где-то между бедром и коленом, словно опираешься на неё. Ссутуль спину и голову наклони немного. Да, так. А теперь замри. Теперь осталось определиться с материалом для рисования. Точнее, выбрать, какую пастель она возьмёт: сухую или масляную. Потому что то, что это будет именно пастель, Люси поняла в тот самый момент, когда ясно и чётко увидела будущую работу. Пришедший образ нужно было изобразить в красках, а не чёрно-белой, поэтому уголь и простой карандаш отпадали сразу. Акварель казалась слишком мягкой и нежной по тональности, гуашь, акрил и масляные краски, наоборот, чересчур тяжёлыми, цветные карандаши — недостаточно яркими. Только пастель могла подарить ей нужный по интенсивности цвет, не обременяя рисунок излишним весом. Посомневавшись ещё минуту, она всё же потянулась за коробочкой с масляной пастелью: сухая не позволит получить насыщенные по цвету тени, что в этой работе ей особенно необходимо. Бумагу же лучше взять светлых тонов — человеческая фигура должна чётко выделяться на остальном фоне, который будет сделан с помощью самой пастели, без примеси проступающего сквозь неё цвета основы. Через три с половиной часа — Люси снова забыла обо всём на свете, а натурщик, видя её азарт, не стал ей напоминать о времени — рисунок был готов. Она немного устало вздохнула и, отложив мелок, потянулась за тряпкой, чтобы вытереть руки, окидывая полученную картину теперь уже общим взглядом, не вдаваясь в детали. Горный пейзаж. Далеко в ущелье — деревня, несколько домиков, полуразрушенных и объятых почти угасающим пламенем. Небо свинцовое, тяжёлое, безразличное к бедам тех, кто доживает, возможно, последние часы под его покровом. На переднем плане — каменный выступ, достаточно широкий, чтобы вместить скорчившегося, замершего под грузом боли и отчаяния человека. Вернее, дракона в человеческом обличье. Оставшаяся местами на теле шестигранная кирпично-красная чешуя, чёрные когти на руках, уходящий за спину хвост. На шее — свежая рана, и ещё такие же, но чуть меньше, разбросаны по всему телу, перемежаясь с пятнами грязи и копоти. Лица почти не видно, только щека, подбородок и покрытые кровавой коркой губы. И крылья. Поломанные, порванные, от правого — жалкий обрубок с торчащей костью и ошмётками кожи. Дракон, который больше никогда не поднимется в небо… — Круто ты его, — раздался сбоку голос Нацу. — Чем же он так перед тобой провинился? — Не знаю, — пожала плечами Люси. — По-другому просто не видела. Как ни странно, мрачное настроение рисунка нисколько не повлияло на её собственное. Даже наоборот, улучшило, оттеснив воспоминания о неприятном утре. Правда, потом был пляж и тот неловкий момент… Но и это забылось, затёрлось за другими событиями, спряталось в дальний уголок памяти, чтобы не тревожить, обжигая жаром смущения щёки. На следующий день она уже смотрела на друга как обычно: спокойно, с улыбкой, уверенными и точными движениями перенося на бумагу новый, более светлый образ получеловека-полудракона, сидящего на том же уступе, но имеющего за плечами целые, готовые унести своего хозяина в небо крылья. И была по-настоящему благодарна другу за этот полёт вдохновения, который он так легко и просто подарил ей. Натурщик же, в отличие от неё, был немного задумчив и рассеян. Он почти не разговаривал, односложно и невпопад отвечая на вопросы, и в конце концов Люси решила не донимать его излишним вниманием, разумно полагая, что когда друг будет готов к общению, он сам его предложит. Так и случилось. После сеанса, выбирая мармеладку, Нацу неожиданно спросил о её планах на завтрашний день. И попросил не занимать его, раз уж по счастливой случайности Люси оказалась свободна. — Хорошо, — согласилась она. — Могу я узнать, почему? — Нет, — усмехнулся Нацу. — Это сюрприз. Кстати, — продолжил он, снова опуская взгляд на коробку со сладостями и указывая на тёмно-фиолетовую конфету, — мне кажется, такую я уже пробовал. — Это невозможно. Все мармеладки с разным вкусом, — заверила его Люси. — Я ведь не знала, какие тебе понравятся, и заказала так, чтобы они не повторялись. — Ты права, — кивнул через минуту Нацу. — Чёрная смородина. Он хотел добавить что-то ещё, но оживший мобильный заставил его быстро попрощаться и убежать по срочно возникшим делам. Люси, проводив друга, вернулась в студию — нужно было убрать материал и готовый рисунок в папку. Её взгляд упал на коробочку. Она приподняла крышку и пересчитала конфеты. Девять ячеек уже были пусты, значит, осталось ещё пять. Люси и не заметила, как прошло больше недели. Почти весь необходимый объём работы был выполнен. Тогда, может, завтра сделать небольшой перерыв? Они оба его заслужили.