VI
30 октября 2015 г., 00:07
Он волновался.
Он никогда раньше не делал этого в участке. Слишком опасно: мало времени, много шансов, что кто-то увидит, услышит, узнает. Заподозрит что-то.
В любой момент может войти кто-то из коллег. Да, здесь принято стучаться, но утруждают себя этим далеко не все, и все же он не мог заставить себя оторваться от Праула, чтобы пойти и запереть дверь.
Поэтому он волновался, но спешить опасался. Даже не так — до последнего оттягивал момент, когда придется погрузить иглы в затылок напарника.
Тумблер успокаивающе провел ладонью левой руки по напряженно вдавленным в стол пальцам напарника. Тот пытался высвободиться до последнего — вплоть до того, как ощутил острое холодное касание, примеривающееся к его шее — но больше не сопротивлялся. Когда иглы уже прошили шейные пластины, под углом, снизу, входя в мозговой модуль, ни один мех не может бороться физически. Даже такой упорный, как Праул.
Тумблер не торопился приступать к очистке — один неверный шаг, и центры памяти Праула получат непоправимый урон. А цель — не это. Нет, не это.
Он вентилировал, замерев, выгнув спину, и мягко, плавно проникал, просачивался в память Праула. Возникал в ней бесцветной фигурой, старавшейся не вслушиваться в один и тот же звучащий вопрос.
— Почему, Тумблер? Почему ты это делаешь?
В ослепительно-белом нигде Праул, обездвиженный блокираторами, сидел, широко разведя колени и запрокинув голову, и смотрел прямо на него. Его суставы искрили от напряжения, борясь с воздействием «когтей», но это было лишь воображаемое напряжение, которое не помогло бы ему вырваться даже из воображаемых блокираторов.
Тумблер мягко потрогал шеврон в том месте, где краска была содрана. Праул, наверное, даже не заметил. Еще с прошлого раза — как и множество других мелких царапин. Чтобы обратить на них внимание, ему нужно меньше думать о делах.
— Давай вернемся на пятнадцать минут назад, — Тумблер вздохнул, встретив горящий ненавистью взгляд. — Ты не хочешь все это помнить, Праул.
— Почему? Ты стал мнемохирургом — и теперь… почему?
Только вопросы. Тумблер хорошо чувствовал его ярость. Он подавлял ее, иначе они давно были бы не в сияющей пустоте, а там, где Праулу было комфортно отдаваться эмоциям.
Тумблер был удивлен, когда впервые увидел это место: Петрекс. Район, где Праул провел формообразующие годы; где его научили держать все в себе, и где он сделал зацикленность на порядке и тотальном контроле своим жизненным кредо. Как будто он подсознательно пытался перевернуть эту часть своего прошлого, бросить вызов обстоятельствам, сформировавшим его таким, каким он стал.
Идеальным.
Праул не бросался обвинениями — здесь, в этой воображаемой реальности. Да, он рычал, кривя губы, напрягая плечи, но обесточенные серво не воспринимали сигналов. Тумблер слышал только один и тот же вопрос: мозг Праула не мог принять новую информацию о своем напарнике, включить ее в ряд других известных фактов, обработать, создать новый образ. Это было для него мучительно.
— Ты мне дорог, Праул.
Тумблер мысленно отыскал нужный центр памяти. Мозг Праула был фантастически упорядочен: здесь находилось место для сильных эмоций и переживаний, но все они были изолированы. Мосты, контролирующие их, иногда перегревались и отключались, но так редко, что становилось ясно, почему все считают Праула невыносимым.
Да, он был невыносим. Зато этот мозг был прекрасен. Тумблер завороженно перебирал бланки данных в поисках нужных эпизодов, невольно признаваясь себе, что понять их классификацию ему на самом деле не под силу. Если бы Праул имел хотя бы элементарные навыки мнемохирурга, он легко разбил бы напарника на этом поле, но он сопротивлялся такому впервые…
На самом деле — нет. Не впервые. Но он понятия не имел, как давно Тумблер был близко знаком с его мозгом.
— Поэтому я не оставлю следов.
Праул заозирался. Теперь они были в кабинете. Тумблер боролся с ним — и Тумблер стоял в стороне, скрестив руки, прислонившись к двери в небрежной позе. Праул пытался вырваться — и Праул же сидел напротив себя самого, не в силах вмешаться.
— Мне важно знать, что тебе нужна моя помощь, — голос Тумблера прозвучал бесцветно. — Правда, очень важно. Спасибо. Ты не запомнишь, но — спасибо.
Табло с делом тускло помаргивало в стороне. Линия, проведенная от Клиффхэнгера к Джэм Койлу, исчезла, а вскоре и сам снимок тела, принадлежащего маньяку из восточного Аякона, стерся с доски.
— Твой мозг невероятно сложно устроен, — Тумблер опустил голову. — Ты по-своему уникален, я не шучу: я не встречал… и я не слышал даже, чтобы кто-то обладал такой… идеальной структурой памяти.
— Почему, Тумблер?
— Я не наврежу твоему мозгу, — Тумблер сказал это четко, сухо, не глядя на проекцию своего объекта.
Праул. Его имя Праул.
— Говорят, я очень хорош, — голос терял цвет и превращался в отзвук, тающий в пустоте.
Полноценная, глубокая работа с чужой памятью всегда отнимает все ресурсы. Больше никакого поддержания иллюзорного разговора, только сосредоточенность на том, чтобы случайно не задеть ничего лишнего в сложной, запутанной вселенной чужого мозга.
. . . . .
«Мне так жаль, что ты забываешь и хорошее тоже…». . . . .
«Я тебя понимаю, Тумблер».. . . . .
Скрип сервоприводов, жесткий удар, испуганный взгляд Тумблера на дверь, который успел зафиксировать Праул, прежде чем встретился лицом со столом.. . . . .
«Мне жутковато».. . . . .
Пальцы, гладящие шею, прежде чем подключиться — и уничтожить все следы случившегося.. . . . .
«…как ты себя чувствуешь?». . . . .
«Я действительно рад».. . . . .
