VII
2 ноября 2015 г., 20:27
— Какие новости от Шарпсайта?
Праул ответил, не подняв головы:
— Вскрытие показало, что Клиффхэнгер скончался от многочисленных разрывов шлангов. Удар, сокрушивший камеру искры, был последним. Если бы он был единственным, резервное питание помогло бы ему продержаться, но убийца разорвал основные артерии.
— Погоди, ты недавно говорил, что их было двое, — Тумблер прошел к табло и остановился, глядя на стоящие рядом в верхней части экрана снимки двух избитых мехов.
Клиффхэнгер и Джэм Койл. Тумблер молча уставился на них. Праул наконец-то отвлекся от терминала и подошел:
— Верно. Но я проанализировал еще раз все улики, которые мы нашли на месте преступления, и характер ударов. В избиении участвовал только один. Кто-то еще там был, это точно. Подельник или свидетель, я не знаю. Других дезактивов мы не нашли, а желающих сообщить о преступлении нет…
— Это Дэд Энд, Праул, — напомнил Тумблер. — Какой идиот пойдет в полицию?
Праул кивнул и задумчиво потер шею. Тумблер внимательно проследил за этим нервным движением.
— В общем, если это подельник, он не марает руки. И это натолкнуло меня на мысль. Как видишь, я поднял одно наше дело, — Праул постучал короткой указкой по снимку Джэм Койла. — Помнишь, нам пришлось закрыть его полтора месяца назад?
— Маньяк-десептикон. Еще бы я не помнил. Ты ушел от интервью для INS, заставив меня отбиваться.
— Им не стоило…
— Ой, замолкни, — Тумблер махнул рукой. — То есть, почему этот подонок снова у нас на доске? Я надеялся, память о нем утилизирована вместе с корпусом.
— Когда я понял, что убийца, скорее всего, один, я вспомнил о Джэм Койле. Его дело закончилось так же, как дело Клиффхэнгера. Смертью убийцы, — не услышав возражений от молча смотрящего на него Тумблера, Праул продолжил: — Никаких улик. Джэм Койла забили до смерти, и если сравнить характер повреждений… посмотри на эти два снимка.
Тумблер слабо кивнул. Праул поскрипывал пальцами, перекатывая указку из ладони в ладонь, собираясь с мыслями, чтобы изложить Тумблеру теорию, которую тот уже слышал.
Он сделал что-то не так.
Тумблер смотрел на его профиль, на сосредоточенный взгляд, упирающийся в снимки, на пальцы со сбитой краской.
Где-то он все-таки ошибся! Нужно было предусмотреть, что связи Праула слишком прочные, слишком… он допустил это случайно.
— Почему ты так решил? — спросил Тумблер. — Тебе не кажется, что…
— Притянуто за транзисторы? — ухмыльнулся вдруг Праул, и Тумблер вздрогнул. Но — нет. В глазах Праула он не увидел ничего, кроме обычной увлеченности. — Может быть, но приглядись. Общая картина такая же, как в деле Клиффхэнгера…
«Не всегда первое же подключение дает тебе полную власть над чужой памятью. Степень сопротивления у всех мехов разная: кто-то предпочтет боль в нейросинапсах, лишь бы отвоевать у тебя несколько мгновений свободы. Кто-то будет путать тебя, закрываться, пытаться спрятать самое важное, забрасывая обрывками воспоминаний, вспышками эмоций. Но любую личность можно вскрыть, не за один сеанс, так за два, три, семь.
Вскрыть, а потом сломать. Или перестроить. В зависимости от того, какова твоя цель.
Поверь, ты удивишься, когда впервые встретишь отпор. Один шаг, одно мысленное усилие отделяет тебя от того, чтобы поселить в сознании объекта нестерпимое стремление к суициду или отвлечь болезненным воспоминанием, чтобы его сосредоточенность рассеялась. А он все равно борется. Хороший мнемохирург использует борьбу, чтобы истощить объект и отвлечь его внимание с себя на что-то иное.
Этот процесс всегда должен происходить плавно. Со стороны твоя работа действительно выглядит просто: несколько минут контакта, несколько команд, пара вмешательств — и вот уже твоя жертва делает все, что ты захочешь. Но это обманчивое впечатление, Тумблер.
Никогда не торопись.
Ты всегда должен помнить, зачем погружаешься в воспоминания объекта. Зачем смотришь на него со стороны и зачем заставляешь его смотреть. Очень легко отсечь слишком много или пропустить мелочь, показавшуюся незначительной.
После того как ты отключишься, уничтожив воспоминания о своем вмешательстве, объект придет в себя. Он будет жить, как раньше, работать, как раньше, и никогда не узнает, что именно ты изменил. Но если ты перестраховался, он будет чувствовать острую недостачу. А если ты оставил ему, за что зацепиться, он захочет докопаться до истины.
Если только твоя цель — не пытка, — а тебе не придется пытать, Тумблер, мы всего лишь помогаем Кибертрону, помогаем его жителям, — так вот, если только твоя цель — не пытка, ты должен быть точным и знать, где остановиться. Возможно, это убьет его, а ведь мы с тобой не убийцы, Тумблер.
Если ты увлечешься, то разрушишь все, над чем работал».
— Значит, это «мститель»? — Тумблер сел в кресло, подпер голову ладонью. — Он не верит, что полиция справится с преступниками, и берет дело в свои руки.
— Причем его это задевает, — подхватил Праул. — Сильно. Лично. Ему невыносима мысль о том, что кто-то ускользает от правосудия, — он прошелся взад-вперед по кабинету, подергивая дверцами. — Настолько, что сам преступает закон.
— В наше время многие считают, что преступить закон — не такая уж проблема, — согласился Тумблер. — А вот в благородство поверить сложно.
— Это ты говоришь? — Праул задал вопрос спокойно, без очевидно вложенного намека, но Тумблер вскинул голову. — Я имею в виду… нет, это не важно. Важно то, как он узнает о личностях преступников. Клиффхэнгера мы вычислили с большим трудом, с привлечением списков бывших сотрудников закрытых клиник отказа. Я не люблю такой концепт, как «везение», но нам и правда повезло со свидетелем и с тем, что на задворках того бара сохранилась работающая камера безопасности. И мы никому не раскрывали имени преступника. Он фигурировал только во внутренних ориентировках департамента.
К концу речи тон Праула переменился, стал немного сбивчивым, и Тумблер внутренне напрягся. Когда он излагал концепцию, он говорил — как обычно — вдумчиво и четко. Будто разъяснял первое задание группе новичков-кадетов.
— Жертвы Джэм Койла светились в прессе, — сказал Тумблер негромко. — Помнишь, INS воспользовался этой серией убийств, чтобы немножко приглушить шумиху о десептиконских митингах. Когда все вскрылось, история им там очень на руку пошла, — недовольно добавил он. — Последняя жертва вызвала службу быстрого реагирования. Сигнал мог услышать кто угодно.
— Кто угодно, у кого есть частота безопасников, — согласился Праул. — Но приехали только мы.
И правда, минибот, попавший в руки Джэм Койла, оказался оборудован нетипичной для класса модифицированной системой связи. Сигнал, который он отправил, поймала вышка безопасности, и, хотя в нем не содержалось ничего, кроме необъяснимого скрежета и хлюпающих звуков, по зашифрованным координатам тут же отправился ближайший отряд.
Праул и Тумблер никогда не были патрульными, но, вычислив район, в котором действовал серийный убийца, они старались дежурить там по очереди — в свободное время. Большинство силовиков и правда были заняты охраной политических мероприятий и противодействием несанкционированным акциям протеста.
Джэм Койл, очевидно, хорошо знавший, когда его товарищи по знаку планируют мероприятия, этим пользовался, выбирая очень аккуратно место и время, чтобы полноценно насладиться тем, как жертва угасает, истекая тонкими розовыми струйками. Дезактивированные корпуса, которые он оставлял за собой, всегда были причудливо вскрыты, топливные шланги — передавлены укрепленными стальными проволоками. И при этом — никаких следов изнасилования. Джэм Койлу нравилось медленно убивать, и только.
И Праул, и Тумблер оба считали, что сам Праймус велел проработать на пару-тройку часов дольше, чтобы — может быть — поймать тогда еще неизвестного, безымянного маньяка с поличным. Не то чтобы новый начальник одобрял такие инициативы, скорее он о них просто не знал. Для Праула подобная несанкционированная деятельность подходила под понятие «из ряда вон выходящей», но его доверие системе и правда пошатнулось недавно. По крайней мере, текущей системе, едва ли — идее системы вообще.
Итак, на сигнал тревоги на полицейской частоте тогда отреагировали именно они, и именно они примчались в указанный переулок, чтобы обнаружить там уже мертвого минибота… и забитого до дезактива Джэм Койла.
— Я, кажется, понимаю, к чему ты ведешь. Про Клиффхэнгера знали только сотрудники полиции. И только кто-то из наших мог принять вызов в восточном Аяконе. Так?
Праул закивал, кажется, все еще нервничая:
— Когда мы рассматривали версию об убийце-десептиконе, мы исходили из того, что многие группировки, особенно радикальные, мониторят нашу частоту. Взламывают сеть, чтобы предусматривать появление силовиков на протестах. Но я думаю, что это был коп.
Он замер за столом, стиснув углы пальцами и низко наклонившись, упираясь взглядом в терминал.
— Ты понимаешь, да? — спросил он глухо. — Кто-то из наших коллег это сделал. Делает.
— Ты уверен, Праул? Уверен, что это не просто кто-то близкий к полиции или очень ушлый ледоруб? Потому что Тимстер снова скажет, что ты…
— Я не стал обращаться к штатным психиатрам и проконсультировался с одним специалистом… — Праул резко выпрямился, ударил ладонями по столу. Он старался, чтобы голос звучал спокойно, но вместо привычной монотонности в нем слышался сейчас лед. — Удаленно. И без засекреченных деталей, разумеется, только открытая информация. В частном порядке. Я получил ответ, который вполне подтверждает мои подозрения.
Тумблер медленно откинулся на спинку кресла.
— Джэм Койл был его первой жертвой, как ты думаешь? — спросил он хрипловато.
— У меня недостаточно данных для анализа, — хмуро ответил Праул, — но мой сторонний консультант предположил, что Джэм Койл все же не первая жертва. Возможно, были еще дела, закрытые в связи со смертью подозреваемого. Я надеялся, ты поможешь мне просмотреть архивы, — они встретились взглядами. — Я возьму на себя нашу базу, а ты посмотри открытые сводки других аяконских подразделений. Там у нас мало шансов закопаться глубоко.
— Конечно, я тебе помогу, — Тумблер покачал головой, — но даже если я вообще завяжу ходить в бар и подзаряжаться в кварте, мне понадобится куча времени…
— Я подключусь, как тут закончу, — пообещал Праул. — Меня… меня… Я начну, — он сел в кресло, шумно, сердито, и уставился в терминал. Пальцы застучали по клавиатуре.
«Тебя трясет от мысли, что кто-то из твоих коллег занимается самосудом», — сам закончил Тумблер. Праул никогда не был мастаком признаваться в чем-то, что заставит других подозревать его в излишней эмоциональности.
