Очищай и управляй

      — Трепан?       Старший мнемохирург улыбнулся ему, не вынимая руки. Он был подключен — в такие моменты его оптика, как и многочисленные окуляры над ней, всегда горели насыщенно, ярко. Ярче, чем обычно.       На честплейте объекта Тумблер увидел десептиконский символ. Нарисованный, не выбитый, причем довольно свежий.       Тумблер замер у стены, ожидая, когда Трепан закончит, и слушал, как тот приговаривает негромко, склонившись над объектом. Трепан всегда болтал во время работы, поначалу это сильно смущало Тумблера: не только потому, что контроль над окружающей реальностью и собственными речевыми центрами довольно сложно сохранять, обрабатывая огромный поток данных, но и потому, что… Трепан не стеснялся эмоций. Он говорил с объектами, как будто те могли запомнить, что он скажет. Испугаться и возненавидеть его.       Тумблер активировал увеличение в визоре и заглянул в карту, брошенную на стол рядом с платформой. Сейчас Трепан не корректировал память, он просто выкачивал данные. Показания, официально полученные мнемохирургом, принимаются в суде. Значит, подпольный «институт» получил правительственный заказ на допрос? Очень странно. Официальная деятельность Трепана предполагала, что он выезжал на места, чтобы провести допрос. Он часто пропадал: ездил в колонии, в тюрьмы, словом — не всегда был рядом, чтобы можно было задать ему вопрос.       Может быть, это все вовсе не официальное дело.       — …и твои товарищи не узнают, что ты их предал. Не правда ли, неплохо? — Трепан мягким движением потянул кисть на себя, а затем — так же изящно — вынул штекер из записывающего устройства в своем шлеме. Все до байта, что он выкачал из десептикона на столе, уйдет к тем, кто, как и все сотрудники «института», не заботится об этике и морали.       Тумблер постарался перестать думать об этом. Не все в «институте» его устраивало — в частности, эти тайные заказы, которые получали только старшие мнемохирурги, и которые вполне могли скрывать скорее провалы Сената, чем чьи-то еще преступления. Но было и то, ради чего стоило здесь оставаться. И дело было даже не только в Прауле — хотя в нем особенно…       — У тебя долгий разговор? — спросил Трепан.       — Да, — кивнул Тумблер, — довольно… долгий.       — Тогда пойдем ко мне, — он вызвал медбратьев, которым предстояло собрать голову меха заново, а сам поманил Тумблера за собой.       Тот с легкой завистью смотрел, как стремительно защелкиваются иглы Трепана. Казалось, старший мнемохирург превращает каждый жест с ними в представление. Тумблер так не умел, хотя и считался самым перспективным новым сотрудником «института».       Он отлично «читал мехов», зато плохо играл на публику.       В кабинете было светло, хотя и тесновато. Забросив карту объекта в одну из стопок на столе — меньшую по сравнению с остальными — Трепан предложил Тумблеру кресло и устроился напротив.       — Рассказывай.       — Я ошибся, — голос Тумблера стал резким, грубоватым и неприятным, как монофония. — Я корректировал память, и, кажется, совершил ошибку.       Трепан продолжал смотреть прямо на него и улыбаться.       — Номер объекта? — спросил он.       Тумблер молча свел пальцы перед собой. От волнения вентиляция заработала громче.       — Я успел все исправить, — медленно произнес он. — Ничего не угрожает «институту».       — Тумблер, ошибки — это неизбежность. Если ты думаешь, что я никогда не ошибался, ты заблуждаешься, — Трепан имел раздражающую привычку слегка копировать поведение собеседника. Сейчас он склонил голову — так же, как Тумблер, когда сомневался или не решался что-то сделать. — Скажи мне номер объекта и характер проблемы.       — Это не объект, — тускло признался Тумблер.       Трепан чуть расширил оптосенсоры, а потом негромко засмеялся, но быстро спрятал губы под скрещенными пальцами.       — Личное?       — Расследование, — торопливо бросил Тумблер, нервничая. — Обо мне никто ничего не знает, клянусь. Просто… дело, и… мне нужно было… не для отчета, для себя…       — Я понял, — Трепан примиряюще приподнял ладони. — Это нарушение порядка, Тумблер, и я выношу тебе первое устное предупреждение. Теперь можешь расслабиться, прекратить лгать и рассказать, что именно пошло не так.       Он закинул ногу на ногу, сузил оптику до двух желтых полосок, и Тумблер закрыл рукой визор, собираясь с мыслями. Он знал, Трепан его выслушает — ведь он приходит в восторг от мысли, что все вокруг несовершенны, включая лучших учеников. Еще Тумблер знал, что Трепан с удовольствием прокомментирует ситуацию, поскольку обожает практические примеры еще больше, чем теорию.       Но он очень боялся выдать сейчас правду. Сколько бы он ни репетировал разговор с наставником, теперь слова исчезали, не успев толком прозвучать.       Он не может рассказать все, как есть.       Не может рассказать обо всех ошибках.       Он подставит и себя, и Праула, ведь ласковое «расслабься и расскажи, что пошло не так» вовсе не значит, что Трепан проигнорирует нарушение протокола безопасности. Один из его младших коллег лезет мехам в голову за пределами «института». Тут есть, во что… запустить руки.       — Так получилось, что я удалил несколько… диалогов, — Тумблер не знал, может ли говорить еще тише. — Никаких следов. Я умею, — Трепан не стал ни возражать, ни кивать, и Тумблер продолжил: — Но если я сделал все правильно, он… объект, — он выбрал наиболее привычное слово. «Праул!», воскликнуло сознание укоризненно, — должен был забыть обо всем. Но на следующий день у нас состоялся разговор, и… мне показалось, что, хотя я подчистил все следы, он каким-то образом сохранил возможность перекидывать логические связи через образовавшиеся лакуны. Он произносил те же слова, что я уже слышал. И он цитировал меня, хотя не должен был, — Тумблер медленно опустил руки на подлокотники. — Ты наверняка сталкивался с таким, Трепан. С прямым цитированием после коррекции.       Оптика Трепана заинтересованно сверкнула.       — Тот, кого ты пытался скорректировать, Тумблер, мех с высокой интеллектуальной организацией. Как повторение диалога повлияло на его эмоциональное состояние?       — Он вел себя, как обычно, — откликнулся тот. В такие мгновения визор спасал его — как и всегда, когда он смотрел Праулу в глаза.       — Ты уверен?       — Да, — тихий ответ.       — Тогда тебе не о чем волноваться. Но — возможно, я сейчас глубоко раню твои чувства, Тумблер, но я должен это сделать… — Трепан спокойно, доверительно подался вперед. — Ты не готов к такому уровню коррекции.       — Нет, я вполне…       — Тумблер! — Трепан вскинул подбородок. — Навыки оттачиваются постепенно. Мы займемся этим, обещаю. Я переведу тебя на объекты второго уровня. Уверен, ты быстро освоишься. Но воздержись от подобных экспериментов над коллегами.       — Но я…       Тумблер спохватился и кивнул. «Над коллегами» — это просто предположение. Высокий уровень интеллектуальной организации — похоже на характеристику детектива.       Итак, объекты второго уровня. Один шаг до старшего мнемохирурга. Это акт одобрения его предыдущих заслуг в «институте» — или желание Трепана держать поближе однажды оступившегося специалиста? Тумблер напряженно смотрел в одну точку на столе и повторял про себя вопрос — единственную фразу, которая могла натолкнуть его на мысль, где он ошибся:       «Как повторение диалога повлияло на его эмоциональное состояние?»              «Содержимое мозгового модуля каждого трансформера уникально, но его структура типична. Ты прекрасно знаешь, как тесно в ней связаны воспоминания и эмоции. Каждое событие в жизни сопровождается нашей его оценкой, как рационализирующей, так и эмоциональной. Мы прочувствуем каждое действие, даже незначительное.       Как правило, мнемохирург легко находит границу между эмоциональными центрами и центрами памяти. Ее пересекают множество связей, и, затрагивая одну сторону события, мы обязательно касаемся второй.       Ты знаешь, Тумблер, что именно скорректировать эмоции сложнее всего. Здесь начинается знаменитая «игра теней». Просмотр чужих воспоминаний — это не настоящее искусство, а вот умение дернуть за нужную ниточку, чтобы переписать базовые настройки… грандиозная и тонкая работа.       Ситуация, когда центры эмоций содержат чистые шаблоны, встречается наиболее часто. Это только набор реакций, формирующих паттерн поведения меха. Но у некоторых — в связи с особенностями формирования, пережитыми травмами, а также по причинам, не известным даже нашей науке, — эмоциональные центры перестраиваются.       Знаешь, обычно в таких случаях принято говорить «гений». Лучшие тактики, творцы… самые изворотливые маньяки из ваших архивов, Тумблер. Нет, тест Амбуса имеет опосредованное отношение к организации мыслительной деятельности. На самом деле, иногда нетипичную структуру удается распознать только на второй-третий подход. Когда вдруг понимаешь, что вся твоя работа впустую. Что объект продолжает водить тебя за нос. Может быть, не подозревая об этом.       Вот тогда начинается самое интересное.       Суть перестройки эмоциональных контуров в том, что они начинают подчиняться иным программным константам. Чаще всего — логическим системам, но иногда рационализация играет роль кривого зеркала. В эмоциональном центре появляются свои связи, часть эмоциональной памяти пересекается с другими типами: памятью о навыках, памятью корпуса, декларативной… или событийной.       Когда наша цель — не коррекция личности, а очистка памяти, мы действуем грубее и проще. То, что ты делал в последнее время, Хромдом… прости, мне больше нравится называть тебя "Хромдом", ты не возражаешь? Так вот, твоя работа над объектами была усердной, но, признайся, скучноватой.       Есть мехи, чей процессор вызывает восторг. Дрожь в фиксаторах игл. И их не так просто переписать. Шаблон: сначала "зацепить" событие, затем аккуратно вычленить связанные с ними эмоции, — здесь бесполезен. Поскольку эмоция — не чистая. Она подчинена другой структуре, и удаляя ее, ты оставляешь шрам. След. Лазейку для своего объекта.       Ты отличный ученик, Хромдом. Я уверен, что ты будешь раскалывать и такие умы. Но для начала — под моим наблюдением. Как раньше. Договорились?»