Очищай и управляй

      Было так сложно не смотреть. Не выдавать грызущих подозрений. Не говорить о деле — Праул привык обсуждать с Тумблером все версии и подозрения, и теперь тишина чувствовалась болезненной и горькой. Монологи, которые формировались у него в голове, не к кому было обратить.       Кто знает, как Тумблер отреагирует на прямой разговор. Кто знает, что он делает обычно, чтобы… перед тем, как…       Праул скрывал свои подозрения уже несколько дней. У них были другие дела: простые, мелкие, о которых даже не хотелось думать, в то время как нечто более важное занимало ресурсы процессора. Праул взял в привычку оставлять как можно больше следов. Как можно больше связей: куда он едет, зачем. Стилдрам даже подивился возросшей общительности следователя.       Тумблер, наверное, тоже.       Он казался намного сосредоточенней, чем обычно. Сосредоточенней… и печальней, что ли.       Неужели, думал Праул, совершая преступления и вторгаясь в память своего товарища, Тумблер продолжает… переживать об этом?       Он стал чаще ловить взгляд, внимательный, даже слишком внимательный, скользящий по его корпусу. Визор большей частью скрывал, куда смотрит Тумблер, но Праул прибегал к камерам. Иногда — понимал он с тянущей болью в искре и с растущим в ней же гневом — Тумблер смотрел не просто ему в спину. Он будто присматривался к шее напарника.       Сегодня они направились на вызов вдвоем, Тимстер сказал, что их дэдэндская отработка никому не сдалась, так что им предстояло какое-то большое дело. По крайней мере, в нем фигурировал мертвый директор строительного холдинга «Кузня» и очень мутные обстоятельства смерти.       Пока они ехали, Тумблер рассказывал что-то про своего друга. Одного из своих друзей. Праул не был даже уверен, что тот существует, и запоминал каждую деталь истории, чтобы при случае попытаться поймать Тумблера на лжи.       Так хотелось остановиться прямо посреди трассы, вопреки всем правилам движения, схватить Тумблера за плечи, встряхнуть — вытрясти из него правду. Закричать на него — от отчаяния, от гнева.       Как он мог? Как он может?!       Праулу приходилось постоянно одергивать себя. На самом деле, он все еще не знает, виноват ли Тумблер в том, что расследование дэдэндского убийства зашло в тупик. Что если исчезновение маски объясняется как-то иначе? Что если все в порядке, и Тумблер — тот самый Тумблер, с которым Праулу так комфортно работать, и этот взгляд в спину, в шею, ему просто мерещится, и…       — Приехали, — Тумблер вздохнул. — Журналисты.       Праул попытался понять, с чем связано его разочарование: с тем, что сюда пожаловали болты из INS, или с тем, что свидетелей слишком много, чтобы совершить… преступление? Безрассудство?       Он напомнил себе о состоянии аффекта. Убийства происходили под воздействием сильных эмоций. Сейчас Тумблер был уже более чем сердит…       Так сложно было сохранять холодный рассудок. Праул не помнил, чтобы когда-либо ему было так тяжело просто анализировать. Думать.       — Офицеры! — окликнул их мех с дружелюбной улыбкой, стремительно бросаясь наперерез. — Что вы можете сказать…       Тумблер обернулся к Праулу, и его жест плечами можно было охарактеризовать как «ты ему врежешь, или сегодня без пролития энергона обойдемся?». Праул мрачно прошагал мимо них обоих, просто оттолкнув меха с камерой с дороги.       Как Тумблер смеет вести себя как обычно? Как будто он не имеет никакого отношения к насильственному проникновению в память Праула. К сокрытию улик. К убийствам…       Надо быть еще внимательней. Он не может ускользать вечно.              — Да-да, конечно, смотрите, что хотите, — немного затравленно пискнул секретарь, необычно массивный для своей профессии, и постарался слиться со стеной. Вышло не очень.       Он утверждал, что нашел начальство утром уже в таком виде — с раскроенной об угол терминала головой. Мозговой модуль раздроблен, помощь вовремя не оказана… итого — смерть.       Если бы Ремит имел пагубную привычку принимать высокооктановый энергон на рабочем месте, это мог бы оказаться несчастный случай, но обычно он так не поступал.       Пока Тумблер проверял логи охранной системы, Праул – предварительно задумчиво осмотрев пленку застывшего энергона на терминале – подключился к рабочему терминалу погибшего.        Секретарь нервно топтался в стороне. Выглядел он нелепо: явно навел лоск зачем-то, но теперь совершенно потерял лицо.       — Послушайте, офицеры, я вам нужен? Я уже все рассказал, и я повторю, если нужно, но мне… простите, мне немного…       — Неуютно? — не отрываясь от чтения, спросил Праул.       — Мне жутковато.       Губы Праула дрогнули и сложились в болезненное подобие улыбки.       — Там, снаружи, журналисты, — предупредил Тумблер. — Я не советую тебе с ними связываться, Клэнквойд. Это может помешать расследованию, а еще они обожают копаться в чужих ржавых винтах. Мы проводим тебя в участок, где запишем показания, а потом сможешь пойти к себе. У нас есть штатные психологи, если тебе нужна помощь после всего этого…       — Мне, — Клэнквойд отвел взгляд, — надо отменить сегодняшнюю встречу.       — По поводу перестройки Бреса? — Праул кивнул на стол, где лежало множество датападов. Видимо, он уже успел посмотреть их все. — Сегодня должно было состояться утверждение проекта.       О, это объясняло праздничную отлакированность и свежепокрашенность здоровяка-секретаря.       — Н-не совсем утверждение, — Клэнквойд шумно провентилировал, — скорее еще одно обсуждение. В последнее время любая инициатива проходит много согласований. Больше, чем раньше…       Праул еще раз взглянул на дезактивированный корпус. Ремит сполз с терминала на пол и какое-то время бился в агонии: следов было довольно много.       — Проект в финальной стадии. Я про него слышал, — сказал Праул. — Не удивлен, что здесь толпа журналистов. Большинство бресцев выступают против. Желающих убить Ремита, думаю, тоже было немало, именно он светился во всех репортажах, рассказывая о новом, благоустроенном Бресе. Что у тебя по безопасности, Тумблер?       — Нам точно нужно обсуждать это сейчас? — тихо спросил тот, имея в виду Клэнквойда, который все еще топтался рядом.       — Скажи уже, — Праул выпрямился.       — Никто не входил и не выходил со вчерашнего вечера. По крайней мере, официально. Все сотрудники, кроме жертвы, покинули здание. Сегодня раньше всех пришел Клэнквойд, сейчас тут все оцеплено, входили только мы и пара силовиков.       — Но вчера один сотрудник вернулся, — Праул вышел из-за терминала. — Не через главный вход. Пойдем, Клэнквойд, покажешь мне личные дела тех, кто работает в здании. Потом отменишь встречу официально, все равно весь Аякон знает о смерти Ремита.       Клэнквойд нервно заломил руки, жест выглядел почти комично:       — То есть, это все-таки убийство? Святая Матрица…       — Тумблер, — Праул остановился рядом и добавил негромко: — на терминал его потом нацепили. Но умер он здесь, в этом помещении. Тело перемещали очень недалеко.       Клэнквойд замер в стороне, однако вслушивался, это было заметно, потому что бормотать он перестал. Он нервничал и рассеянно потирал выступающие массивные сегменты на бедре. Тумблер наклонился поближе к Праулу:       — Ты не хочешь подождать медиков? Пусть точно скажут, что он не перебрал и не…       Праул напряженно улыбнулся, глядя ему прямо в визор:       — Эта версия тоже рабочая. Но я думаю, что убийца есть. Жаль, мы не можем просто заглянуть Ремиту в голову, да? Раскрывать дела было бы гораздо проще.       Тумблер взглянул ему за спину, на распластанный дезактив.       — При таких повреждениях мозгового модуля ничего уже нельзя вытащить. Я читал, что для мнемохирурга работа с мертвым сознанием означает огромный шанс сойти с ума, — он пожал плечами. — Пока ты ищешь подозреваемых, я, пожалуй, осмотрю и задокументирую улики.       То, чем обычно Праул занимался, потому что общаться с кем бы то ни было ему не хотелось. Да и не особенно получалось: слишком прямолинейный.       С чего он вдруг решил поменяться с Тумблером? Он сегодня был какой-то сам не свой, это да, но…       Праул спрашивал что-то у Клэнквойда, отрывисто, резковато, но вскоре дверь закрылась, и Тумблер остался наедине с дезактивом. Он обошел его, делая снимки, и его взгляд случайно упал на активированный терминал. Праулу не надо было много времени, чтобы просмотреть пару папок, он очень быстро перерабатывал информацию… а еще он не оставлял беспорядок на местах преступления, даже в компьютерах. Тумблер знал, что Праул никогда бы не оставил открытые документы, которые могли помочь делу, вот так. Он бы их скопировал, опечатал терминал, потребовал ордер на то, чтобы взломать всю сеть в здании, если бы потребовалось.       Зачем он отправился с Клэнквойдом смотреть информацию о работниках, если уже выкачал все нужное отсюда?       Это не рассеянность. Тумблер начал понимать, почему Праул ведет себя так странно.       Напарник оставил открытым личное дело Клэнквойда, все данные, которые попали в базу при приеме в компанию. Несмотря на альтмод, приближавший его к классу рабочих, высокий уровень интеллекта позволил ему воспользоваться привилегией пограничной формы и пробраться повыше. Но формообразующие годы он провел как раз в Бресе, районе, остававшимся одним из ржавых пятен в окрестностях Большого Аякона. Не таким ржавым, как Дэд Энд, но все же тем еще местечком.       Тумблер заставил себя припомнить, что недавно слышал о перестройке Бреса. Проект подразумевал выселение большинства местных жителей и создание нового района для возросшего в последнее время пласта населения «условно реклассифицированных», мехов вроде Клэнквойда, на самом деле. Протесты, о которых говорил Праул, и правда показывали, что проект вызывает возмущение не только у бресцев, но и у тех, кого собираются заселить туда вместо них. Комфорт одних через угнетение других — плохая альтернатива функционистским ограничениям.       Тумблер вспомнил, как Клэнквойд нервно потирал бедро. Его угловатый корпус блестел от полировки, но жест был достаточно ярким. Тумблеру было с чем соотнести. Порой он так же невольно хватался за свой честплейт после…       Он вскинул голову и уставился на дверь.       Все эти намеки, открытая папка, разговор про мнемохирургию… Праул раскусил Клэнквойда и теперь провоцирует напарника.       А если он его провоцирует, значит, он знает.       Тумблер направился к дверям.              — Ты отговаривал Ремита от реализации проекта, правда?       Праул стоял между Клэнквойдом и дверью, спокойно опустив руки вдоль тела. Только со стороны было заметно, как вздрагивают ракеты. На секретаря «Кузни» это вполне производило впечатление.       — Ты имеешь в виду, был ли я… одним из тех, кто…       — Ты, наверное, хорошо помнишь, как живется в Бресе. И как выглядят дыры пострашнее, тоже представляешь.       — Не знаю, к чему ты клонишь, офицер, — секретарь исподлобья уставился на него. — Проект спустили сверху. Мы разрабатывали его по указанию Сената. Даже мнение Ремита ничего не значило, не говоря уж о моем.       Праул оглядел его небольшой кабинет. Аскетично, даже тесновато. Клэнквойд высоко пробрался, с почти грузовым-то альтмодом, но привычки, которым сотни лет, не так легко проходят.       — Ремиту нравился проект?       — Слушай… — Клэнквойд начал злиться. Праул улавливал это, будто вибрацию, от которой дрожал воздух. — Мы должны просмотреть дела сотрудников, нет?       Праул обернулся, прислушиваясь, а потом сделал небольшой, мягкий шаг к Клэнквойду.       — Энергон не так легко отмывается.       — Что…       — Чужой энергон, — повторил Праул, — оставляет след. Надолго. Ты оттираешь, оттираешь, но он проникает в микротрещины и не выветривается месяцами. Если только ты не пройдешь химическую очистку, а вряд ли у тебя было время, да, Клэнквойд?       Секретарь Ремита нервно — вскользь — провел пальцами по толстой броне, формирующей его бедренную секцию.       — Ты не можешь арестовать меня без доказательств!       — Я могу задержать тебя на сутки, — внутри разгоралось что-то… непривычное, но в то же время очень комфортное.       — Я не убийца! — Клэнквойд стиснул кулаки. Он был выше Праула на две головы, и уже один этот жест, что бы за ним ни стояло, можно было посчитать угрозой офицеру. — Я вас вызвал вообще! Я его нашел таким…       «Нападай, — шептала искра Праула, пока тот молча буравил Клэнквойда взглядом. — Давай. Нападай. Где носит Тумблера? Ну, давай…»       Он спровоцирует здоровяка и посмотрит на реакцию напарника. Это должна быть показательная картина. При любом исходе — показательная…       — Тебя не должно быть на сегодняшней встрече, — Праул склонил голову набок. — Я видел список приглашенных у Ремита на столе. Может, ты и организовывал ее, но тебя никто на нее не звал. Зачем так прихорашиваться перед мехами, которые не согласны даже поболтать о делах в твоем присутствии?       Клэнквойд был намного его массивней, но если все пойдет не по плану — все всегда проходит по плану! — если все пойдет не по плану — где Тумблер? он слишком любопытный, он не мог не полезть в терминал следом за Праулом! — если все пойдет…       — Докажи, — рыкнул секретарь, приподнимая руку…       …Праулу показалось, что для удара.              Именно когда эмоции вдруг прорывались, захватывали его, Праул становился пугающе… харизматичен. Он был собой — со всеми присущими ему мотивами и желаниями. И при этом в нем просыпалось нечто иное.       Некто иной.       Тот, на кого Тумблеру порой хотелось… наброситься. Сжать его. Подмять под себя. Так крепко, чтобы все активные программы сами собой ушли в фоновый режим.       Он прокручивал эти сцены раз за разом. Он видел их глазами Праула, когда подчищал следы, помнил сам — и порой еще видел по ночам, прежде чем выйти из подзарядки, в короткий промежуток между глубокой фазой и возвращением в онлайн.       

. . . . .

      Праул — согнувшийся, обессиленный, залитый энергоном. Подавленный полностью, растерявший неприступную холодность. Настоящий, живой, звучащий совсем иначе… существующий глубоко под сформировавшими его личность базовыми поведенческими установками.       Тумблер и подумать не мог, что когда-нибудь откроет такого Праула.       Вскроет.       Прочувствует.       Тумблер приобнимает его сзади, прижимается, подхватывает рукой под честплейт, чтобы перетащить, устроить поудобнее. Наручники — они уже не нужны — лязгают, оставаясь лежать. Тумблер потом все приберет. А пока он стирает следы энергона ладонью, заботливо маскирует царапины — сколько может, сколько успеет.       У него так мало времени. У них.       Так мало, что Тумблера трясет, когда он прикасается к напарнику.       

. . . . .

      — Праул! — Тумблер замер в дверях.       Клэнквойд — судя по искрящимся проводам, просвечивающим между пластинами, попавший под выстрел из шокера, — лежал на полу. Грохот от его падения Тумблер слышал еще с другого конца коридора — хорошо, что сюда еще не набежало мехов. Что у Праула есть эта раздражающая привычка всегда приезжать на место раньше всех, чтобы никто не помешал ему «прочесть место преступления».       Тумблер подскочил и вцепился в дверцу Праула. Тот медленно выпрямился — он сгибался над Клэнквойдом, выкручивая ему руки за изолированные массивные кисти, пока корпус сотрясался от остаточного переизбытка электричества.       — Ты что-то… долго, — выдавил Праул. Он все еще сжимал оружие.       — Какого шлака здесь происходит?! — голос Тумблера упал, когда он перевел взгляд на Клэнквойда.       — Нападение на офицера.       — Он ш-ш-ш, — вокалайзер Клэнквойда шипел статикой. — Пс-сих фрагнутый!       — Сопротивление аресту. Тумблер. Отпусти меня, — Праул задумчиво посмотрел на оружие в своей руке. — Тумблер?       Тот опустился на одно колено рядом с секретарем. Покачал головой.       — Нам лучше поехать в участок, Клэнквойд.       — Пош-ш-шел ты…       — Если мы установим, что мой напарник действовал противозаконно…       — Да катис-с-сь…       И все же ему пришлось опереться на Тумблера, чтобы встать. Тот продолжал озираться на Праула. Напарник вентилировал громче обычного и продолжал держать палец на спусковом крючке.       Весил Клэнквойд немало, а заряда Праул не пожалел.       Если бы Тумблер не понимал, чего Праул добивается, он бы решил, что напарник перегрелся. Или у него процессор барахлит.       Но это была ловушка, и Праул поступил очень опрометчиво, позволив появиться свидетелю. Невозможность разгадать тайну, на след которой он напал, приводила его в бешенство, а бешенство — плохой товарищ для логики.       — Клэнквойд, тебе придется проехать со мной, — Тумблер защелкнул блокираторы за его плечами. — Ты закончишь здесь? — спросил он Праула. Как он ни старался, прозвучало резко.       — Возьми сопровождение, — бросил тот вместо ответа.       — Не сомневайся.