Очищай и управляй

      — Позволь, угадаю, — Трепан насмешливо покосился на него. — Проблемы с несанкционированным объектом?       — Он догадывается, — тускло признался Тумблер, отводя взгляд. — Он уже дважды устанавливал камеры. Я каждый раз подчищаю все, но…       Он чувствовал себя странно, приходя к наставнику во второй раз с той же проблемой, что и в первый. Он испытывал стыд — и немало опасений — возвращаясь к старому разговору. Трепан же как будто обрадовался, по крайней мере, именно так у Тумблера получалось трактовать его довольную ухмылку.       — Я не могу постоянно ошибаться, — Тумблер напряженно сжал кулаки. — Я знаю!       Его работу в «институте» Трепан не раз называл блестящей. Повторял, что Тумблеру — «Хромдому» — нужно посвятить себя этому полностью. Так в чем же дело? Почему Праул разрушает эту его успешную статистику снова и снова?       Трепан откинулся на спинку стула и склонил голову набок. Улыбка погасла.       — Пожалуй, продолжу угадывать, — его голос даже звучал безжалостно. Тумблер заставил себя не думать о том, как выглядит «второе предупреждение» старшего мнемохирурга «института», если оно вообще будет. Его слишком беспокоил Праул, чтобы можно было продолжать экспериментировать наугад, без консультации с более опытным специалистом. — Ты пытаешься скрыть что-то личное, Хромдом? Что-то очень личное?       — Да, — выдавил Тумблер.       Он опустил голову на ладони и замолчал. Доверял ли он Трепану? Нет. Нет, но обратиться было больше не к кому.       — С одной стороны, мне приятно, что ты не так непогрешим, как казалось поначалу, — довольные нотки и правда звучали в голосе. — Я верил, что ты втянешься в процесс, но, признаюсь, не думал, что увлечешься игрой со своими друзьями.       Тумблер мрачно посмотрел на него:       — Непогрешим?       — Наши маленькие удовольствия, — Трепан встряхнул кистью, демонстрируя иглы, хотя в этом не было никакой нужды. Казалось, ему просто нравится разглядывать свои рабочие инструменты, — о которых никто никогда не узнает. Проблема в том, Хромдом, что они должны оставаться в этих стенах. Всегда. Это нерушимое правило, хотя, конечно, неприятное.       — Я пытаюсь, — Тумблер крепче сжал пальцы. — Я пытаюсь все остановить. Просто… у меня не получается. Он догадывается.       А догадывается ли Трепан, о ком говорит его ученик? В свободное от работы время, да и в участке тоже, Тумблер окружен мехами. Он общителен, он поддерживает хорошие отношения со всеми, он как будто восполняет что-то в себе самом, неуловимо стремясь к контакту с другими. Любой может быть его… «игрушкой», так выражается Трепан? «Несанкционированным объектом»?       Праул, напомнил беззвучно внутренний голос. Его зовут Праул.       — Я не удивлен, — тем временем ответил Трепан. — И знаешь почему? Когда ты хочешь скрыть что-то предельно личное, Хромдом, вмешательство затрагивает и твои эмоции тоже. Я не говорю, что ты должен превращать работу в рутину. Я говорю о том, что недопустимо чувствовать к объекту ни жалости, ни привязанности. Связывать свое удовольствие с его личностью, его качествами… Если твой рассудок недостаточно холоден, когда ты проводишь церебральную перестройку, — свет блеснул на иглах, — ты непременно ошибешься.       — Ты имеешь в виду, — мрачно спросил Тумблер, — что я не случайно упускаю что-то, а?..       — Подсознательно оставляешь ему лазейки. Представь, — Трепан оживился, — что тебе дороже всего в этом твоем… друге? Что, считаешь ты, точно нельзя трогать, даже чтобы защитить себя? Что ты хочешь сохранить, потому что это дорого тебе? Если объект тебе не безразличен, а я чувствую, что не безразличен, такая черта, или деталь, или общее воспоминание обязательно найдется. Это и будет изъяном в твоем плане.       Тумблер уставился в стену мимо него, лишь краем визора замечая заинтересованный блеск.       Как много он может сказать, чтобы сохранить хотя бы иллюзию, что их с Праулом обоих не накроет «институт»? Мехи очень легко исчезают. Мехи очень легко меняются. Тумблер знает это особенно хорошо, он помогает им исчезать и меняться. По вечерам после работы, на которой сажает за решетку преступников попроще, он занимается тем, что подавляет стремление к свободомыслию у наиболее радикально настроенных противников режима.       — Знаешь, Трепан, — наконец решился он. — У него… великолепный ум. Я не хочу навредить ему… испортить что-то. Повлиять на то, как он думает. Я просто… то, что я делаю… я не могу сдержаться, — голос дрогнул, — и оставить все как есть. Это невозможно контролировать!       — Ты должен. Не говоря о том, что в таком эмоциональном состоянии ты уже мог нанести своему другу немало травм… ты ставишь под угрозу нашу работу.       — Когда я его вижу, я… я не могу. На самом деле я никогда не хотел ломать его. Клянусь.       Он почти насильно оборвал речь, щелкнув вокалайзером от напряжения. Он отлично знал, что не должен исповедоваться перед Трепаном. Все, что ему требуется, это совет.       Видимо, просто нужно исповедоваться хоть перед кем-то.       Трепан тактично сделал вид, что услышал лишь слова, касающиеся мнемохирургической практики.       — Это непрофессионально. Но мне приятно видеть, что ты и так это понимаешь, — тон смягчился. — Чтобы изменять воспоминания того, к кому ты имеешь привязанность — в любой форме — нужен огромный опыт. Если эмоции тебе мешают, определись, чего ты хочешь от объекта. Сделай это. И закончи с ним.       Тумблер вздрогнул.       — Отсеки все, что может поставить под удар тебя или «институт», — продолжил Трепан. — А если ты не уверен, что сможешь жить с этим, вычеркни и этого меха тоже.       — Ты… имеешь в виду…       — Твою собственную память, — кивнул Трепан и доверительно улыбнулся: — Я знаю, это нетрадиционная практика. Но в ситуациях, когда ты не способен контролировать свои… эмоциональные порывы, она полезна. Я тебя научу.       — Не нужно. Я справлюсь, — отрезал Тумблер.       Трепан кивнул:       — Я верю, что ты способен справиться сам. Однако я как твой наставник — и, прости, но и начальник тоже — хочу предупредить тебя. Если мы снова заговорим об этом, Хромдом, мне придется заставить тебя рассказать мне все.       Что Трепан имел в виду под «заставить», Тумблер понимал неплохо. Он не обиделся на угрозу. Причины волноваться действительно были — с таким упорством Праул мог выйти и на «институт». Все, ради чего Тумблер взялся за мнемохирургию, полетит тогда под откос.       — Если хочешь попросить меня о помощи, попроси сейчас, — Трепан выразительно положил обе ладони на стол. Иглы тихим звоном отозвались на этот жест. — Ты и правда отличный специалист, но практический опыт значит многое. Все останется между нами.       — Я справлюсь, — повторил Тумблер.