Одинокая душа

Дикон, пишу тебе в последний раз. Я очень многого не успел сказать, а еще больше – сделать. Дик, раз ты читаешь, точнее, слышишь эти строки – значит, моя душа уже горит в пламени Заката. Там самоубийце – самое место. Прошу тебя, никогда не зови и не ищи смерть. Помни об Изломе и о том, то ты – Повелитель и последний из своего рода. А я? Просто вассал Дома Волн, не очень-то жалуемый Приддами. Немолодой уже человек, ничего не добившийся за свою жизнь. Я стал плохим комендантом Олларии, никчемным Человеком Чести и даже плохим другом тебе. Ведь я не сказал тебе ничего из того, что должен был. Я думал, ты дольше останешься в Надоре, и увы, предупредить тебя был не в силах Но, впрочем, всё по порядку. С юности мне не везло ни с друзьями, ни с девушками. Что первые, что вторые считали меня занудным, блеклым, ничего не значащим человеком. Настоящими друзьями я так и не обзавелся, жениться тоже не стал. Можно было найти вдовушку, прельстившуюся на мои деньги и должность, но хотелось увидеть любовь в ее глазах. Увы – не сложилось, я рано постарел, а после гибели отца и старшего брата в болотах Ренквахи и вовсе стал затворником. Отрадой были карты. Рыцари, дамы, короли порой были моими единственными собеседниками, я раскладывал пасьянсы, и будто общался с ними. И вот в салоне Капуль-Гизайлей я встретил Марианну. Душа ожила, как оживает природа весною. Но красавице, которая, кстати, была бывшей птичницей, мои ухаживания показались чересчур пресными. А когда возле тебя крутятся, Валме, Савиньяки и Манрики, а иногда заглядывает на огонек сам Первый маршал, цивильный комендант показался докучливым кавалером. Мне помог кансилльер. Дик, под маской милого старика, больного и жалкого, скрывается раттон. Он с готовностью помогает тому, кто нуждается в его помощи, но потом возьмет сторицей то, что отдал, якобы по доброте душевной. Так вышло и со мной. Он помог мне закрыть недостачу перед проверкой, которую устроил Алва, и стал называть меня своим другом. «Дружба» во имя Великой Талигойи принесла нам то, что случилось в праздник святой Октавии. Погромы, отравление детей – это тщательно разработанный и продуманный графом Штанцлером план. Только чудовище, вроде него мог недрогнувшей рукой подсыпать яд в святую воду – не сам, разумеется. Чужими руками. Воду отравили еще в Агарисе. Точно так же, как и шадди для Дорака, дабы вывести из строя на время. Он предупредил меня – не вводить войска, основываясь на приказе кардинала. Дорак был болен и никаких приказов не писал, он в то время был между жизнью и смертью. Предупредил и братьев Ариго - они вывезли все ценное в Гайярэ, впрочем, Ариго всегда отличались любовью к роскоши. Перемирие между двумя церквями было сорвано, но в дело вмешался Ворон. Твой сеньор. Я понял, что капкан захлопнулся и предпочел смерть от пули смерти в Занхе. Лучше уж самоубийство, чем позор. Как бы я смог смотреть в глаза тем, чьи родственники погибли во время беспорядков, кто по милости цивильного коменданта остался без крова над головой? Дикон, прошу тебя – не повторяй моих ошибок. Помни о том, кто ты, и кому клялся в верности. И держись подальше от графа Штанцлера. Пока ты под опекой Алвы, тебе это будет нетрудно. Слушай свой разум, но больше – свою душу и сердце. Только звуча в унисон, они подскажут тебе верное решение. Что же, пришла пора попрощаться. Я больше не буду тревожить тебя. И лишь за одно, я благодарен графу Штанцлеру – за то, что он познакомил меня с тобой. Ты славный юноша, и я верю в тебя. Прощай. Твой бывший друг Людвиг Килеан-ур-Лобмах.       Ричард проснулся. Тело было вялым, голова - пустой, и казалось, будто его долго молотили палками. А в ушах словно звучал голос эра Людвига – такой знакомый, родной… Килеан в этот год заменил ему отца, дядю, даже друзей. И больше он никогда не услышит этот голос, не увидит грустноватое лицо цивильного коменданта. Тогда в кабинет его не пустили – и, может быть, правильно сделали. Не хватало еще при Рокэ потерять сознание. Но Ричард не мог представить Людвига мертвым… в залитом кровью кабинете, среди разлетевшихся бумаг. И не мог представить его живым. Даже об отце он так не горевал с свое время. Наверное потому, что он был младше. А еще – потому, что рядом были мать, Айрис, Дейдре и Эдит, старые слуги. Родной замок. Теперь же он остался один. Во враждебной ему Оларии. Рядом с Вороном, который способен лишь насмехаться над оруженосцем и выставлять напоказ его недостатки. В особняке с воронами на воротах, который так и не стал ему родным домом. И никогда не станет. Слезы потекли из глаз, Ричард уткнулся в подушку, стараясь всхлипывать как можно тише. Стыдно лить слёзы, но даже суровая эсператистская религия позволяет оплакать тех, кто отошел в мир иной. Ричард оплакивал всё – и гибель Людвига, и свою жизнь, которая в тот момент казалась беспросветной. Еле слышно скрипнула дверь, прозвучали шаги, приглушенные толстым ковром. И на затылок легла тёплая рука, взъерошивая волосы. Дик сжался. Сейчас Ворон скажет что-нибудь ехидное.. в своем духе. «Только бы говорил обо мне, а не о бывшем коменданте, - промелькнула мысль, - лишь бы понял, что о покойниках, какова бы ни была их смерть, можно говорить лишь хорошее. Или лучше молчать. Но для Алвы нет ничего святого». Рокэ молча, осторожно приподнял Дика и прижал его к себе. Оруженосец уткнулся в рубашку, пахнущую морисскими благовониями, все еще всхлипывая. Слёзы никак не останавливались, будто внутри был бездонный колодец. Но все проходит – иссякли и их потоки. - Давайте выпьем вина, герцог Окделл, - сказал Алва, когда Дик слегка успокоился. На столе появился кувшин и два бокала. Рокэ сам разлил вино. - Дурная кровь. Я нечасто пью его. Дик, пару раз лязгнув зубами о край бокала, сделал несколько глотков, почти не чувствуя вкуса. Он боялся, что с ним случится то же самое, что случилось после того, как он увидел «след слепой подковы». Оказавшийся, как потом догадался Ричард, лишь винным пятном. И поставил бокал на стол – руки дрожали. Алва нахмурился, дотронулся до лба оруженосца, потом позвонил в колокольчик. Тут же вошел Хуан, выслушал отрывистый приказ на кэналлийском и вышел. А затем.. огонек свечи все время мигал, но Дик сумел в неясном его свете разглядеть лекаря, что делал ему перевязки после крысиного укуса. Слушал негромкий разговор, из которого не понял ни слова, а затем – звяканье инструментов. Кто-то крепко держал его за руку, стало на миг очень больно… - Кровопускание – сейчас оно необходимо. Не бойтесь, юноша, лекарь знает свое дело. Услышав «нервная горячка», Дик хотел что-то возразить. Он не девица, чтобы валяться в горячке из-за переживаний. Но губы отказывались повиноваться, а язык стал сухим и шершавым.       За то время, пока Дик болел, в столицу были возвращены братья Ариго. Их арестовали при въезде в Олларию. Не помогли и слёзы Катари, которая с мольбами просила за братьев. А тут сам Фердинанд Оллар поговорил серьезно со своей женой. Многое, как выяснилось, было известно монарху. Сам разговор шел при закрытых дверях, но тех пор Катарина Оллар стала напоминать собственную тень. О Ги и Иораме не было слышно ничего. Кардинал медленно, но верно шел на поправку. А сам Дик получил приглашение от графа Штанцлера. Сначала захотелось порвать письмо и бросить в огонь, но такой поступок был бы слишком трусливым для Повелителя Скал. И Ричард согласился. Он отправился к кансилльеру, убеждая себя, что письмо, услышанное во сне – всего лишь плод его воображения и болезни. Но сам себе дал слово слушать и следить за графом Штанцлером. Ведь неспроста его предупреждал покойный эр Людвиг.