Panacea

До раздражающей горло горечи потянуло гарью, запершило, излилось кашлем. Рассвет загорелся как-то иначе, не привычно блекло-розовым, он вспыхнул оранжево-красным и разошелся черной завесой густого дыма. Люди жгли себе подобных в неприступной деревушке, чей староста отказался дать воинам женщин и пищу. Кто-то из пришлых вояк со злости подпалил сарай. «Не воюют, так пусть хоть делом займутся, бездари». И не было попыток унять пожар, войско отходило вглубь леса, спешило на очередное кровопролитие. Некоторые мирные жители так и не успели проснуться, занавесью повисли крики и треск пожирающего хатки безудержного огня, мелькали человеческие фигуры, чей-то зычный голос раздавал указы, после чего мужчины встали цепью до реки, наскоро перекидывая ведра, но стихия и не думала униматься, тесня человека, вынуждая всё бросить и отступить. Недавно выпавший белый снег еще никогда не был здесь таким черным. Юное ведьмино сердце еще ни разу, казалось, не пыталось остановиться. Юнги схватил Тэхёна за руку, прикрывая лицо рукавом, повел за собой, прочь от зрелища, но тот упорствовал, с ужасом по нарастающей выдыхая: «Нет-нет-нет!»… В его глазах пробилось запоздалое понимание, чтение по смыслам прямо в прошлое, и Юнги едва успел догадаться, в чем дело. В ведьме откуда-то взялась и прыть, и мощь, чтобы опередить инстинкты волка. Тот и глазом моргнуть не успел, как Тэ скрылся впереди. Он бежал и не верил, что так бывает: обретение и потеря, беспросветная боль, вьющая веревки по стопам. Бесхребетную дорожку в россыпи мелких камушков Тэхён знал с малых лет. И вывески лавок, каждую трещинку на деревянных ступеньках соседских крылец, а тот дом – на окраине, где Тэхён засыпал на руках бабушки, распадался на сотни мрачных крошек, и кружилась в плавящемся воздухе бестелесная труха. Воспоминания нахлынули с мучающей жестокостью и внезапно, пробужденные усыпленной тоской по родным местам и тем, кого Тэхён оставил, пустившись без оглядки в странствие. …Рыдала мать, не сумевшая вытащить дитя, в попытке спастись по холоду бежали босоногие люди. Тэхён оторопело озирался по сторонам, надеясь оказать помощь, а его сбивали с ног, не узнавая, не окликая по имени, практически не видя. Магия не подчинялась, запертая согласно уничтожающему закону: не быть Альта̀ре без Альфы. И наоборот. Тэхён дрожащими губами повторил избитый напев, но не вышло и самого элементарного. Тщетно. Тэ должен был защищать деревню, остаться здесь и бороться. Он почувствовал себя бесконечно виноватым, заблудшим и бессмысленным… Горела и рушилась ветхость, отсекая небо от земли удушливыми клуба̀ми, а Тэхён замер посреди хаоса и не мог шевельнуться. Приближался Юнги. Посетило ненужное и уязвляющее осознание, что он не тот Альфа, а его прикосновения, речи и надежды - ложь. И каждая минута, проведенная с тем, для кого Тэхён рожден и предназначен, непростительно не вовремя всплывает в памяти, раздирая голову изнутри, надрывая мышцы и отбирая дар речи. …У него черные волосы, а глаза, словно безлунная ночь поздней осени, беспощадно прохладные, обжигающие, но не смертельно. Ты помнишь его горячие губы и цепкие пальцы, вскормленные ими синяки и царапины, остроту клыков и сладостное блаженство единения, голос, шепчущий со страстным придыханием о бессмертной любви… Зажгло клейменную шею. Тэхён ухватился ладонью, ощутил нехватку воздуха и зашатался, пал на колени и, ударившись лбом о землю, сгреб пальцами горстки пепельного снега. Заплутав из-за огненных взрывов, Юнги задержался и, найдя наконец павшего Тэхёна, подхватил его и забросил на плечо, заметался вдоль полыхающих коридоров. Вовсе не так он хотел высвобождать его память, не такой ценой. Какая нелепая случайность, злой рок! Чтобы бежать быстрее, Юнги обратился, и Тэхёну не оставалось ничего, кроме как послушно держаться за него, снова спасителя и не принятого одиночку. Пожар сбил Сокджина с толку, и Юнги предположил, что у них есть хотя бы полчаса на то, чтобы скрыться и уйти из-под его слежки. Пожар утих так же быстро, как и начался, будто кто-то захлопнул устье печи, и не стало ни разрушений, ни умерщвляющего пыла. Тэхён через силу обернулся, и грудь его заходила ходуном, комок горечи и скорби осел в глотке. Позади тлело пепелище, жалкое зрелище после кипящей жизнью деревни, позади замерзали лишившиеся крова люди, в безропотном отчаянии возвращающиеся к закоптившимся порогам. Вперемешку со снегом с небес падала сама чернота, ниспадая крупицами, и Тэхён, болтаясь на волчьем загривке, ловил ее пальцами и плакал, плакал, как никогда, судорожно дыша и всхлипывая. Ему больше некуда возвращаться.

***

Пролито немало крови, бранное поле не знает пощады. Колоссальные потери, первые весточки о том, что люди охотятся и на людей, подозревая их в пособничестве врагу или бездействии, приравненном к предательству родины. Но и посреди хаоса остаются те, кто тяготеет к миру и порядку, начинает уставать и искать пути отхода. Потрескивает хилый костерок, отплясывая искорками в сумеречную длань. Стая притихла и поджала хвосты: по всему континенту маги передавали раскатистую речь Альфы. Вожак высказался о невозможном, но никто не выступил против, не послышалось и возгласа недовольства. И только Чимин громко откашлялся, слегка коснувшись плеча Чонгука. — Ты уверен? — Уверен. С этого дня мы не станем драться, как волки, — повторил Чонгук, повышая голос, прохаживаясь перед слушателями по кругу. — И это не значит, что мы отрицаем свою сущность, напротив – не опускаемся до того уровня, до какого пришлось опуститься людям, ведомым алчностью и жаждой наживы, глупостью и безрассудством. Многие из нас владеют оружием, мы превосходим людей по силе даже в этом обличье. Я знаю, что многие из вас не согласны, что вам приходится переступать гордость и многолетние принципы, идя за мной по закону крови. Доверьтесь мне и моему чутью. Чтобы эта война завершилась – нам важно не только воссоединение двоих, но всех. Я хочу поднять наше племя, возродить нас из пепла! Для многих стало неожиданностью открытое появление Ночных, ушедших в тень забвения и ставших героями легенд. Явившийся из их числа Альфа всё еще наводит на кого-то праведный страх. Впрочем, он не пользуется привилегиями сполна, не манипулирует, хотя мог бы. Тем и вызывает доверие сверх кровной преданности. После совета Чонгук остался разделить с собратьями ужин, а Чимин сел поодаль на бревнышко к Хосоку и приобнял. Он теперь не знает, как на него посмотреть без подтекста, о котором с надрывом кричит внутри каждая клеточка, а Хосок греется, замерев, прислушивается к их обоюдному бешеному сердцебиению. Скромно взглянув, он прикладывается губами к его шее и подгоняет томительное желание, и ломит его не меньше. Они потянулись друг к другу, скрещивая пальцы, соприкоснулись губами, Чим приник с захватывающей жадностью, и Хосок тихонько застонал, соскальзывая ладонью по бедру волка. Поцелуй теряет невинность, увлажняя губы, отрезая их от шумного мира вокруг… Как вдруг на плечи им ложится по руке, и между втискивается не кто иной, как Намджун: — Дайте-ка старику присесть, молодежь. Хосок смутился, спрятав глаза. Чим хотел было возмутиться, но, повернувшись в сторону, куда кивком указал Намджун, стушевался. Чонгук смотрел на них с едва скрываемой болью в примеси обиды и злости, закусив щеку. Ему не просто плохо без Тэхёна, он без него не может. — Вот-вот, не развратничайте, не дразните, — приговорил Намджун и, показушно кряхтя, отправился бродить. — Эй! — не сдержался Чимин, кидая ему в спину хворостинку. — А сидеть уже передумал?! — Да жарко между вами, не могу, — подколол старец и захохотал. Однако же, обычные объятия не возбраняются и чужих аппетитов не распаляют, а потому Чимин безнаказанно просидел с Хосоком весь вечер. Неусыпным бдением заняты постовые. И Чонгук, которого Намджун находит посреди ночи меж кедров, задумчиво глядящим на луну. — Мы уже близко, — сказал Намджун, подходя. — А ты бы хоть сейчас рванул, если бы не обязанность блюсти порядки. — Всё-то ты знаешь, — горько усмехнулся Чонгук. Да, он уже чувствует Тэхёна, но спешить не стоит, когда рядом с ним некто из Квин, а здесь уставшие волки. — Ты с самого начала от меня что-то утаиваешь, я прав? Чутье его обострилось значительно. Намджун хмыкнул, постелил на плоский камень прихваченный плед и приготовился к долгой ночной беседе. Чонгук услышал диковинную историю, сравнил со своими знаниями и ощущениями, выразил недоверие лишь после того, как Намджун закончил говорить. — Боги…? — вскинул он брови. — Вроде того, они нас создали? Хороши же высшие существа, коли спустились вниз. — Твоя ирония мне понятна, но да ты и прав, — Намджун закивал, всплеснув руками. — На самом деле, мы вряд ли являемся божествами, я бы сам не решился сказать, кто наш создатель. Наверное, должны оставаться вещи, которые нельзя узнать. В той первозданной среде, где нам приходилось обитать до той поры, пока не пришлось появиться – мы чувствовали себя чьими-то детьми, а уже потом возгордились быть первыми на планете. Нас было не так уж и много, мы быстро развивались, воплощая заложенные знания, чьи-то замыслы. Мы закладывали основу, и в том было наше предназначение. — Получается, и у вас были свои боги? — Чонгук прошелся туда-назад и прислонился к камню пещерной плиты. — Возможно. — Сомневаешься? — Чон метнул на него опасливый взгляд. — Ладно. Опустим. Стало быть, насилие в виде войн затеяно Квин. Извини, но предпочитаю называть вас по-старому, так привычнее. И всё ради того, чтобы открыть некий мифический «Ящик», запечатанный Хранителями моего клана, которым ты, кстати говоря, и помог когда-то? — Верно-верно, — подтвердил маг. Причастности Сокджина коснулись поверхностно, но Чонгук успел засомневаться в искренности Намджуна, нахмурился и сложил руки на груди. — То есть, ты знал о том, что твой народ жив и намеренно скрывал от нас правду. Тебе предлагали вернуться и образумиться, но ты не захотел. — Пойми, на тот момент, когда мы познакомились, я не мог подрывать свою репутацию такими подробностями. Вы попросту не стали бы мне доверять. — А теперь, думаешь, станем?! — ощетинился Чонгук. Им понадобилась не одна минута, чтобы успокоиться и возобновить разговор. — Послушай, Чонгук, если бы я сотрудничал с Джином, то сейчас вряд ли бы в чем-то признался. — Ты мог бы сделать это и нарочно, чтобы меня запутать, — парировал вожак. — Нет же, нет … Да и сам вспомни: я от них скрывался, столько убежищ переменил, — в голосе Намджуна просыпалась неуверенность. — У нас с Квин разные взгляды на жизнь, по крайней мере, стали вследствие некоторых событий. На протяжении многих сотен лет, кочуя между людьми и волками, я многому научился. И, главное, научился чувствовать. Я готов признать, что когда-то бредил жаждой мести за погибших родственников, был ослеплен ею и готов стереть наших же созданий в порошок. Но сил у нас оставалось немного, и приходилось познавать новые. Ходят слухи, что мои братья хотят воскресить мертвых, мнят себя злодеями и вершителями судеб, но приглядись к ним внимательнее и ты увидишь жалких слепых птенцов, кормящихся надеждой. — Что ты хочешь этим сказать? Чон настороженно отследил то, как Намджун нервно кусает губы, точно сражается с неведомым зверем страха и нутром ощутил: это тот самый предел, за которым сплошная боль. — За свою долгую жизнь я немало ошибался. Впервые – когда помогал Хранителям Ночных и, несмотря на их доброту, предал. Ящик тогда заключал в себе не души убиенных, а одни только остатки силы, проку от них не было. По сути, никакой опасности они не представляли, и я лгал о всемогуществе убитых «богов» ради того, чтобы быть вхожим в Храм. Не один год я втайне экспериментировал, разрываясь между своими и чужими. Во мне еще тлела та нелепая глухая ярость, побуждающая на совершение опрометчивых деяний. Сколько усердия я проявил впустую! — сокрушился Намджун. — Десяток лет, а то и больше пролетело, прежде чем мне удалось увенчать успех созданием некоего ключа – смесью крови и плоти. И души ответили, заполнились иным смыслом. Им еще предстояло зреть и копить силу. Таким образом, при помощи Хранителей я запечатал их для созревания, чтобы высвободить однажды. — И каков был тот «ключ из плоти и крови»? — подойдя с прищуром, поинтересовался Чонгук. — Дитя, — грянул ответ. — Это было брошенное человеческое дитя. Отпрянув от Намджуна с пренебрежительной гримасой, Чонгук онемел и нескоро смог прийти в себя, отстоявшись в стороне. Кто зверь, друг и враг? Как давно белый свет охватила чума гордыни и сумасшествия? Под слоем внушительности Чонгука прорезалось беспокойство. — У меня нет права осуждать тебя, Намджун, — он обернулся, напустив деланное безразличие. — Бессмертие и есть твое наказание, так что любые замечания на этом фоне меркнут. Так что... насчет твоей второй ошибки? — Второй я пытался исправить первую. Не столь давнишняя история, фатальная и непоправимо жестокая. Я до сих пор не могу простить себя, — маг отдышался, потер ладони и зажег между слабенький голубой огонек, чтобы согреться. — Я говорил, что Квин не способны продолжать род, но мы и не можем оплодотворять женщин, каких захочется, потому как оно безрезультатно. Во-первых, не всегда бывает потомство, во-вторых, не все плоды донашиваются. Выбор матерей – особый ритуал. Итак, в назначенный час двое из нас уходили на поиски.       Однажды настала и моя очередь, я не особенно надеялся, много скучал. И встретил-то её случайно, — Намджун прикрыл глаза, пробираясь далеко-далеко назад, сквозь чащи и прохладу. — Она гуляла по лесу и собирала травы, распевала песни, озорно перебегала с тропки на тропку и перескакивала кочки, прыткая, свежая, пахнущая чем-то, от чего у меня теплело в груди. Несколько дней я не решался подходить и видел её мельком. Но уже тогда понимал: такого я еще не испытывал. Когда она обернулась, утонченная и отважная, взглянула колдовскими выразительными глазами, у меня задрожали колени. Схоже с тем, что чувствует Альфа, увидев своего Альта̀ру. Облизнув пересохшие губы, Чонгук сжал кулаки. Да, такое не забывается. — Это больше, чем инстинкт, — подсказал он. — Именно. Это была моя женщина. Та, которую я не искал, но нашел, та, к которой не осмеливался подойти на протяжении нескольких недель, к которой не прикасался, ухаживая месяц за месяцем, — Намджун мечтательно и одновременно печально вздохнул. — Аэста слыла первой красавицей деревни, она была умна, находчива и бесстрашна, умела подбирать правильные слова, безмерно обожала всякую живность, а улыбалась… как она по-доброму солнечно улыбалась! Легкая дрожь. Чонгук столько раз срывал улыбки Тэхёна поцелуями, столько раз обжигался о них… — Правда, с матерью Аэсты мы так и не смогли найти общий язык: она чувствовала, что я не из простых, предостерегала дочь, а та ее мало слушала. Любимой же я открыл правду спустя полгода, боялся, что испугается и отвернется, но она только прижала меня к груди и сказала о том, какой я дурачок. Так… Так по-человечески просто, понимаешь? — У Намджуна дрогнул голос. — После этого мы жили вместе, пока меня не разыскали чертовы посыльные, которым не терпелось довести начатое до конца. Я не торопил события, оттягивал этот момент, как мог. В конце концов, мы с Аэстой поженились, и в следующем году у нас родился сын. Очаровательный, невероятно красивый ребенок: так многое он унаследовал от матери. Я дал ему имя - Тэхён. Чонгук затаил дыхание, пошатнулся и не смог выдавить и слова. Вот почему обуревали сомнения и порой чудилось, что чуется знакомый запах, и потому же Тэхён с такой непревзойденной легкостью развенчал отцовское защитное заклинание в том подземном убежище. Они чем-то похожи, если приглядеться, неуловимые теневые черты. Но раньше было не до пристального изучения. Чон бы и подумать не посмел. Их связь с Тэхёном - опыт бессмертного создания; его слабость, ненависть, бессонные ночи могли быть вознаграждены... Любовью? Самоотверженная и решительная, милая и пылкая, мать Тэхёна предстала в воображении Чонгука тотчас. Сколь схожи! И только платина волос досталась от отца. — Хотел бы я сказать, что этого не может быть, — вымученно выдохнул Чонгук, едва свыкаясь с откровением. — Однако теперь есть резон в доверии. Но зная тебя... Во имя чего? Что еще ты натворил, Намджун? Следующая реплика далась ему с трудом, огонек погасал и снова загорался. — Я принес Аэсту в жертву, чтобы уничтожить собственное заклинание, которое набирало разрушительные обороты, — горестно ответил он. — Вы с Тэхёном еще были крохами, когда прокатилась по миру волна землетрясений, и природа словно сошла с ума. Моё творение оказалось тому виной. Виделся единственный на тот момент способ утихомирить напасть – принести в жертву значимого человека. И самое страшное, пожалуй, в том, что Аэста вызвалась сама, а я не смог ее отговорить или, может быть, не захотел, поскольку защищала она Тэхёна, деревню, покрывала заблуждения, прощала воспаленную гордость... Я позволил ей умереть на моих глазах, пообещав исполнить последний завет – поднять на ноги сына. Дрогнув, Чонгук сел рядом и погладил старика по плечу. — Соболезную. Хоть и вряд ли должен, но не думаю, что тебе легко далось время после её смерти. Оберегая Тэхёна, ты пытаешься искупить вину. Почему же оставил его, почему не разыскал спустя годы? — Дурак потому что. Смерть Аэсты выбила меня из колеи, в какой-то миг я даже обвинял ни в чем неповинное родное дитя в том, что это случилось из-за него. Знаешь, каким глупым я был, как поддался эмоциям? В конце концов, Тэхёна вырастила бабушка, а я несколько раз приходил в деревню, чтобы посмотреть за ним издалека. Чем старше он становился, тем сильнее напоминал мне любимую супругу, так же расцветал и преображался, так же двигался, смеялся... Больно. Так или иначе, занимайся его воспитанием я – не получилось бы такого жизнерадостного мальчишки, поверь. Я никчемный отец и охотно это признаю. Что он сможет исправить теперь, сможет ли Тэхён простить его – неизвестно, и Чонгук тоже не решается предположить. Ему нужно внести ясность о своем прошлом, и он спросил о том, как же вышло, что некто из Квин избрал его мать. Намджун рассказал о настоящем отце Чонгука, пришлом страннике и бурном романе, о том, что мать Чонгука сбежала с мужем из родного города отнюдь не из желания уберечь своё дитя от участи Альфы, а потому, что её избрал один из Ведающих в то время, как она уже была помолвлена. И из страха, что позор от зачатия вне брака расползется по городу, она пыталась защитить ребенка от наказания. Незаконнорождённый Альфа не принимается стаей, более того – становится изгоем. — Волк, который воспитал тебя, не оставил любимую женщину, смог поставить интересы семьи выше интересов клана, — восторженно добавил Намджун. — Чьим бы сыном ты ни был, он не отвернулся от вас. Хотя, надо заметить, что внешностью ты получился вылитый отец. — Ты его знал? — Чонгук потер занывшие виски: этого разговора чересчур много, не ночь, а обжигающий костер откровений. — Знал и знаю. Он один из тех, кто против нас, но это не Сокджин. — От этого не легче, — покачал головой вожак. — Ты говорил, что ящик уже бесполезен, так с чего нам бояться Ведающих? Своих им не воскресить. Шах и мат, нет? — Нет. Если им удастся взять под контроль нареченных, а в данном случае Юнги и Тэхёна, то я вынужден признать, что они получат гораздо большее, нежели хотели. Попробую объяснить проще, — Намджун взял прутик и нарисовал на снегу кружок, поделил напополам. — Вся магия основана на равноценном обмене. Сколько берешь – столько должен и отдать. И когда основу заклинания составляет «икс», то этим же «икс» оно и нейтрализуется. Аэстой я лишь приостановил действо, и не могу точно сказать, когда нас вновь накроет несчастьями. Заклинание, которое копит силу, возможно отменить лишь тем же, на чем оно и основано. — Ребенком? Они переглянулись, и у Чонгука на секунду совершенно по-детски округлились глаза, сердце его заскрипело под ребрами, заставило сглотнуть и сделать лишний вздох. Ответ на его немой вопрос мельком проявился у Намджуна на посерьезневшем мрачном лице. — Вот только появись у них этот ребенок, и они получат представителя ожидаемой особой расы, а там, глядишь, смогут с его помощью управлять и катастрофами. Чтобы построить нечто новое, как известно, нужно разрушить старое. А значит, стереть в порошок и волков, и людей. А выживших, пригодных – преображать. — Так их изначальная цель вовсе не воскрешение! — всполошился Чон, поднявшись, чертыхнулся. — Чокнутые. Правда, я не понимаю, как… — он покраснел и запнулся. — Как у мужчины может быть… Смутившегося вожака бросило в жар, и Намджун заговорил успокаивающе. — Всего один-единственный раз брачная ночь после инициации вяжет Альфу и Альта̀ру, всего один раз, чтобы замкнуть заклинание. Раньше у нас такого не получалось, но вы с Тэхёном вышли в самом деле идеальными. Да ты не бойся. Оно только звучит страшно, представить трудно, а в действительности должно быть красиво. Всё это по срокам и сути немного отличается от человеческого. Стало светать, но щеки Чонгука зарозовели не оттого, внутри потеплело. Он заулыбался неведомо чему, затем взглянул поодаль, и немедленно распрощался с улыбкой. Там поднималась черная завеса, и на душе разрасталась тревога.

***

Припудренные сажей, вымотавшиеся, они остановились только к полудню, чтобы Юнги смог немного отдохнуть. Тэхён долго всматривался в небо, успокаиваясь на морозном воздухе, но никак не выметались из его головы увиденные наяву кошмары. — Что бы на это сказала бабушка? «Соломенная ты голова»? — он прижал руки к груди и беззвучно рассмеялся, но так странно и бесцветно, что у Юнги похолодела спина. — Пока за нами нет погони, — сказал он, озираясь и прислушиваясь. — А куда мы бежим, Юнги? — Тэ повернулся к нему, изогнув бровь в мучительной гримасе. — И от кого? Если бы нас хотели найти - уже разыскали бы. Сокджин не из того разряда, чтобы путаться в пространстве. — Думаешь, нас отпустили восвояси, чтобы понаблюдать? — Да откуда мне знать! — и отмахнулся, пихнув спутника в грудь. Конечно, он устал от потрясений, готов ссыпать на Юнги волны бессильного гнева. И он будет прав, есть за что. Терпение Юнги, его отзывчивость и забота оттеняются случившимся, тем более, Тэхёну неловко, что чужой Альфа пропитался его теплом, слезами, по̀том, что он видел его таким слабым. — Прости, если обидел. Я не держу на тебя зла, — спустя полчаса смягчился Тэхён, ступая рядом и позволяя Юнги подать руку, чтобы перейти через ствол обвалившегося дерева. — Мы оба – заложники обстоятельств. И несмотря на это, ты подарил мне свободу, хотя мог бы воспользоваться еще тогда, когда я пребывал в забвении, и ни о чем не жалеть. Кроткий взгляд из-под ресниц, сочувствующая нежность, он как будто знает обо всем, что пришлось испытать Юнги с рождения. Сколько раз в такие моменты он успел пожалеть, что они не выбраны друг для друга – уже сбился со счета. Идти с ним рядом и молчать, лишь изредка допуская прикосновение, дотягиваться до его руки и тут же отнимать, вслушиваться в переливы голоса, точно больше его никогда не услышать… Последняя ли это их прогулка или нет, мучить Тэхёна Юнги не станет. В нем перестала теплиться надежда, и забилась испуганной пичужкой в груди. Тэхён ничего еще не решил. Растерянный и надломленный, он старается продержаться, выглядеть суровым и удивляется, как Юнги может верить ему, делая безмолвие несносно уместным. Они потерялись на пару, у Тэхёна притупились ощущения, а у Юнги без его крови начинается ломка. Разгорался день, готовился быть ясным и холодным, попеременно скрывалось за грузными тучами солнце. Пробираясь по лесу, они шли быстрым шагом, и Тэхён вдруг завел речь о бабушке, разговорился, украшая путь воспоминаниями. Он старался забыть утро, пусть его как можно дальше уносит беспощадный северный ветер. Растроганный доверенными тайнами, Юнги оттаял и, остановив Тэ на одной из опушек, несдержанно горячо обнял со спины. Ни к чему. А Тэхёну даже больно. Сердце не хочет, но рвется на части тело. И, тем не менее, ни доли обиды на несчастного полуволка, избравшего изгнание. — Прости… Я постою так немного и отпущу, — уронил он печально, вжался губами в приоткрытую шею. — Тэхён, я многого лишен в этой жизни, но с тобой чувствую, чего именно мне не хватало. Нам не суждено, я знаю. Говорить я толком не умею, какой из меня чертов Альфа? И достаться ты должен настоящему. Как бы я ни хотел тебя удержать, чую - не смогу. Поначалу думал, свыкнусь, сотру тебя о простыни, исполосую кожу вдоль и поперек, вызову привыкание, но… Покрывшись мурашками, Тэ дернулся вперед, наткнулся на руки, сжимающие кольцом. Упрямые объятия, борьба и озябшие пальцы, Тэхён копошится, пока не оказывается развернут и не видит перед собой пары скорбящих глаз. — Но ты никогда не будешь смотреть на меня так, как на него. И не шелохнулись, застыв послушными ваяниями, обежав тысячи кругов по намекам и подле. Юнги обхватил голову Тэхёна дрожащими руками, приложился губами ко лбу и, закрыв намокающие глаза, прошептал что-то, чего Тэхён еще не слышал с такой долей искренности и раскаяния, истинной волчьей честности. — Пожалуйста, запомни меня таким, Тэ. Юнги начинает целовать его лицо, прижимается к губам, Тэхён не то уклоняется, не то поддается, рвет пальцами воротник, отрывается и снова приникает, зажмуриваясь, перебарывая желание и нежелание. — Тц, я разочарован, Юнги. Поверить не могу, что ты и тут ведешь себя, как влюбленный тупица. Естественный инстинкт тебя некстати подводит. Позади во всем своём великолепии предстал Джин, вяло поаплодировал и сплюнул. Он следовал за ними неотступно, дав лишь иллюзию свободы. — Стоило предположить, что толку с тебя никакого не выйдет, — Джин взмахнул рукой, и Юнги, сгорбившись, закричал от колющей боли в костях. — Юнги! — Тэхён подхватил его, прикрикнул Сокджину: — Да что ты вытворяешь?! Прекрати сейчас же! — Он - моя игрушка, что хочу, то и ворочу. А игрушки должны слушаться. Мне надоело ждать. — Тэ... — Юнги схватил его за предплечье, сжал и посмотрел налившимися кровью глазами. — Уходи отсюда. Я задержу его, сколько смогу. — Ну уж нет. — Боже, как трогательно! — Сокджин приложил пальцы к виску. — Платочков бы захватил, если бы знал. Он не собирался прекращать, выписывая руками фигуры и знаки. Жар и холод. Множество оборотов на незримой дыбе, Юнги кричал во всю глотку, рычал и бесновался, пропорол Тэхёну плечо, вспахал когтями землю. — Хватит! Хватит, я сказал!... — Тэ озлобленно зашипел, оборачиваясь на бездушного Ведающего. Тяжело дыша, Юнги остался лежать неподвижно. — Что, готов пойти на условия, чтобы это прекратить? — Готов, — холодно произнес Тэхён, сбрасывая накидку и закатывая рукав. Он надрезал собственное запястье и, лизнув выступившие кровавые ленты, растянул губы в триумфально-безумной улыбке. — Зря ты думаешь, что я беспомощен. Изначально он берег эти силы, найдя их, когда нечаянно поранился. Унять пожар ими все равно было невозможно.. Теперь же - пусть стекают в небытие, покуда хватит выдержки. ...Вокруг Тэхёна задрожала земля, покрылась трещинами, упоенными красным сиянием.

***

Западня та еще. Оказывается, предусмотрительный Сокджин группами переместил войско, а сам скрылся. Отправившиеся на разведку волки доложили о сгоревшей неподалеку деревне. Припомнив название, Чонгук воспринял новость стоически, резко крутанулся и наткнулся на Намджуна, который сообщил, что вражеской рати достаточно много, и стае нужна поддержка соседних лагерей. Поэтому они с Хосоком тут же ринулись колдовать, а Чимин выглянул из шатра и, устремив взор к небу, обледенел. — Это еще что... такое...? Небо на востоке накаливалось рубиновым озером, пульсировало огнями, поблескивало живучей жилой. — Плохи дела! — донесся со стороны голос Хосока. — На город Ночных напали! Чонгук, надо срочно перемещаться туда! Вольван говорит, что наверху несметное количество полукровок! Чонгук же стоял, схватившись за всколыхнувшееся сердце, опершись на подоспевшего Чимина и не зная, куда ему деться. Чим задал всего один вопрос: — За кого ты борешься, вожак, за нас или за Тэхёна? Ответ читался открытым текстом. Чимин усмехнулся и кивнул, сказал, что защитит Храм любой ценой и, по-братски тепло обняв Альфу, побежал к Хосоку с приказом, а Намджуну указал в сторону необъятной багровеющей тучи.