Panacea

Еще до рассвета распаленную кожу Тэхёна ласкала сильная рука, она изучила все изгибы, массировала живот и дотрагивалась до сосков. Мягкие губы полосовали его шею сзади и присасывались к мочке. Но Тэхён не захотел пробуждаться, он утешался тем, что мертв и рожден заново и наслаждался поступательными движениями растирающей ягодицы твердости. Не принятая во внимание ненасытность недовольно рычала и в конечном итоге оттянула клыками кожу на лопатке да как следует прикусила. Тэхён так и отдался в состоянии томительного полусна, ослабленный, и лишь слегка приоткрывал веки, пока бедра Чонгука с медленных толчков склеивались с его собственными вплотную. Тэхён не распознал боли, и подумал, что теперь его лечат. Подумал и зашелся стонами, после которых сплел пальцы с ладонью Чонгука, успокоившейся на груди, и заснул много крепче. ...Восход разомкнул веки, глядя сквозь бельмо тумана. Воздух нагревался постепенно. Разговорчивый певчий дрозд уселся где-то поблизости и завел трель. Остывшая земля словно вылупилась из яйца и выпустила затаённые звуки, разгоревшиеся к полудню. Весомая беда все же пробралась по руке вверх и, мягко коснувшись плеча, выдохнула у уха: — Просыпайся. Тэхён карабкается выше по сознанию, ворочается под медвежьей шкурой и долго не может разомкнуть глаз, тело его разбито и покусано, и такое чувство, что он теперь другой, насквозь пропитанный законом слова, законом плоти. Отныне ведьмовская кровь – дары волчьим венам. В глотке пронзительная сушь. Прескверно, что Тэ пока с трудом угадывает, в чем разница. Разве что Чонгук продолжает затягивать пучиной, и его лицо кажется таким приятным, что в груди теплеет. Тэхён различает в воздухе его присутствие, вчерашний запах вереска сегодня горчит на языке. Чонгук верным щенком сторожит покой, протягивает Тэхёну чарку с чаем из душицы. Ароматный напиток клубится паром. — Я не знал, что волки умеют готовить, — старательно улыбается Тэхён. — Умеем. Большую часть времени мы живем, как вы, — и Чонгук кивнул на кухонную утварь, скорее всего, ворованную. — Если только не считать, что мы живем в домах и спим на кроватях, — не без иронии добавил Тэ и отпил целительной влаги. Вчера Тэхён не смог осмотреться, но пещера Чонгука завалена хламом, притащенным с мест людских стоянок в лесу, там попадались разного рода мелочи вроде лошадиной сбруи, пробитых ковшей или рыболовных сетей, гребешков и ремней, охотничьих сумок. Наверное, волку виднее, для чего такая поклажа. — Скажи, как ты умудрился так долго держаться? — поинтересовался таки Чонгук, срезая острым ножом кожуру с яблока. — Чего толку говорить об этом, если я все равно здесь. — А как иначе? — усмехнулся волк и пожал плечами. — Выбора у тебя не было. Знаешь, не многим выпадает такая честь. — Зазнаваться ты горазд, я гляжу, — нахмурился Тэ и принял из рук Чонгука порезанное дольками яблоко. — Вы ведь сразу понимаете, что родились вожаками, да? Я слыхал, сейчас такое редкость. — Конечно, редкость, учитывая, что мы вымираем. Немногие особи сходятся для продолжения рода. Я потерял родителей пять лет назад, на нас тогда напали… — Соболезную… — Не стоит. Так я и научился выживать, гонимый инстинктами. Отец, конечно, успел меня натаскать, но обучение не закончил. Несколько минут Чонгук наблюдает за тем, как Тэхён справляется с незамысловатым завтраком, держит на языке кашицу прожеванного яблока, смотрит вдаль, а потом запивает чаем. Изящные длинные пальцы Тэхёна пахнут Чонгуком, весь он, с головы до пят, принадлежит ему, и чарующие мысли не могут не согревать в прохладное осеннее утро. Он проводит по растрепанной платине волос Тэхёна и нежно прижимается к губам, щекочет грудь и спускается по шее к ключицам, выдирая из груди польщенный стон. Тэхён не считает, что достоин такой губительной нежности, от волка она неожиданная, ею не так легко пресытиться, но позволительно очароваться. Чонгук хочет его снова. И будет хотеть еще, критически надламывая одним только взглядом. Тэ закусывает губу и подает руку, жеманно по-утреннему роняя: — На уж, упрямец. И Чонгук охотно прикладывается к его запястью, надкусывает и пьет, совсем немного. У Тэхёна под прикрывающимися в экзальтации веками, брезжит бархатистый свет. Он знает, что жертв не избежать, и каждая подаренная капля отдается с той же неизбежностью, что и тело. Удовольствие не достает до уровня оргазма, но слабеешь от того не меньше. Никаких намеков на грубость: Чонгук заботится о своем человеке, он заставляет ранку затянуться и целует напоследок в припухшие ве́нки, встает с колен и помогает Тэхёну одеться. Завязывает порванные узелки на рубахе и ухмыляется. А Тэхёна продирает до костей все, что колышет воздух между ними, он невольно тянется к лицу Чонгука и обрисовывает контуры бровей и скул. Тот не противится – понимает, каково это. Красную накидку Чонгук запахивает тщательно, не из-за беспокойства о здоровье Тэхёна в первую очередь (ведьмам ли пристало болеть), а потому, что чем меньше оголенных участков на его теле, тем спокойнее. И мгновенно серьезнеет, глядя в доверчивые колдовские глаза. — Тебе надо вернуться в деревню, Тэхён, сейчас там безопаснее всего. Тот обмер и сорвался на объятия. — Но… — он почувствовал, как вяжет в животе полымя. — Как я от тебя уйду теперь? Не представляется возможным. Тем не менее, Чонгук настаивает, сложив руки на его талии. — Послушай… Сейчас я пока не смогу обеспечить тебе должную защиту. Стоит только отлучиться, как на тебя могут напасть, и будь ты хоть трижды колдуном, от убийственных клыков тебя ничто не убережет. Остальным шайкам не по нраву то, что происходит. Чуют, собаки, что я хочу сделать. Тэ и рад бы прислушаться, но даже попросту отслониться от Чонгука и потерять ореол его тепла – страшновато. Впрочем, совершать глупости еще страшнее, неизвестно, чем это может обернуться. Все остальные - не Чонгук. — Что именно ты намерен делать? — Тэ не отпускает его руки. — За девяносто верст отсюда, у подножия горы, есть одно местечко, где раньше была стоянка наших предков. Ты, наверное, знаешь, — и Тэхён кивает. — Мать рассказывала мне, что там до сих пор остался храм, построенный в честь прежней веры. Хочу наведаться туда и все разузнать относительно нас и моих будущих планов. К тому же поблизости живет отшельник, а я слышал, он многое повидал за сто десятков лет… — Я все понял, можешь не утруждаться объяснять. — Тэхён как будто обиделся, но быстро взял себя в руки, приосанился. — Как будто мне заняться больше нечем, как таскаться с волками по лесам… Он гордо задрал подбородок и направился к выходу. Чонгук нагнал его уже у моста и развернул на себя, прошипел: — Я хочу как лучше. — Ничего не имею против. Имеет, еще как. Нижняя губа подрагивает с досады и взгляд растерянный. Чонгук, впрочем, не особенно желает оставлять его в деревне, как бы та ни была защищена - всякое может случиться. И черт возьми, отказаться от ощущения всесильности, сладости, что разрывает нутро, когда Тэхён рядом и когда принимает глубоко в себя в минуты близости - невозможно. — Хорошо, — сдается волк. — Я провожу тебя до ворот. Оповести старосту, что пропадешь на некоторое время. Надеюсь, хоть какой-никакой ученик у тебя есть на замену? — Есть. А потом что все-таки? — слабо улыбается Тэхён. — А потом… — Чонгук приблизился к нему и лизнул щеку. — Будешь учиться кататься на волках. Ведьмин хитрый смех, робкий вздох: — Я обязательно научусь, вот увидишь… А Чонгук видит только преобладающее красное и яркие искорки в навеки тлеющих глазах.

***

Тэхёну пришлось лгать много и долго, чтобы его отпустили по тайным магическим делам. Собрав вещи в наплечную суму, снарядившись снадобьями и зельями и спрятав в сапог верный кортик, Тэхён дошел до места встречи и завлекающе улыбнулся. — Будет опасно, — предупреждает Чонгук. — Хотелось бы. И впервые Тэхён становится свидетелем того, как человеческое тело расходится по швам, обращаясь с немыслимой скоростью в большого сильного зверя, чья густая черная шерсть может утопить в себе обе ладони по самые запястья. Тэхён гладит его и теребит за уши, не испытывает страха, но трепещет, преклоняется перед величественной красотой. И дикое животное рычит для виду, но глаза имеет совершенно умные. И мокрый холодный нос. Тэхён целует в него и забирается на могучую спину, удивляется тонкому белому полумесяцу, украшающему холку, а цвет шерсти на рисунке точно такой же, каким цветом волосы Тэхёна. Волк делает упругий толчок от земли вперед и приходится держаться так сильно, как только можно.