Panacea

По мере того, как сокращался путь, величавая гора надвигалась в сизо-голубой дымке все ближе и казалась страшнее. Дорога избита камнями, ухабистая и поросшая травой, но ее опасностей и крутых поворотов Тэхён почти не ощущал: так гибко и мягко стелется по земле волчий быстрый шаг, так согревает родное тепло и утешает древняя сила. За полдня, с короткими привалами, им удалось преодолеть больше половины пути. Оставалось совсем немного, и непроглядная чаща леса поредела, раздвинулась, оголяя опушку с большими, зацветшими мхом и зеленью каменными плитами, они прочно вдавлены в землю, и каждый шаг отдает внутри тянущим, колющим по мышцам эхом. Затих и зазвенел воздух, птичьи голоса заглохли. У Тэхёна закружилась голова: так всякий раз, когда он имеет дело с первородной магией. Чонгук, убедившись в безопасности вокруг, обернулся и вовремя подставил Тэ плечо, а тот оперся о него и прикрыл глаза. — Как ты? — Гук прижал его к себе и поцеловал в макушку. — Ничего, справлюсь… Здесь раньше было нечто наподобие места заклания у лесных ведьм. — Значит, нечего задерживаться, — сурово заметил Чонгук. — Нужно заночевать подальше отсюда, не думаю, что темнота будет нам на руку в пути. — Погоди. Тэхён опустился на корточки и провел рукой по спутанным стебелькам примятых цветов. Там, на сером монолите, все еще оставались руны с рублеными в одинаковом уклоне углами. — Сложен он, ведьмин язык? Чонгук присел рядом и, приглядевшись, не узнал письменности, у них, волков, она совсем иная, близкая к общей. Только жрецы, коих при альфе бывал один верный на всю стаю, имели отличную от других языковую ветвь с упрощенным символичным алфавитом. В котором Чонгук, конечно, тоже ни черта не понимает. — Не так уж всё и сложно, — ухмыльнулся Тэхён, беззвучно пошевелил губами. — Здесь сказано: «И быть крови там, где ей суждено, и падать падшим, и не подниматься тем, кто не с нами». Этим исписана вся плита. — Вот же дурь, — возмутился волк и поморщился. Еще во времена волчьих распрей, когда накипело и выплеснулось море дёгтя и у людей, падали города и разбивались деревни, а восстания охватили континент одно за другим, да полыхали огнем горизонты, ведьмы и колдуны разбегались кто куда, став врагами, которых стоило опасаться и ненавидеть. Некоторые из них оседали в лесах и приучались жить, как угодно природе, некоторые собирались в кучку и противостояли одинаково рьяно, что людям, что волкам, озлобились, но оставались и те, что, несмотря на гонения, примыкали к войскам и шли бок о бок с воинами. Долгие годы войн истощили земли, утомили народ, который, в конце концов, и забыл – отчего взялся за оружие. Менялись правители, и течение жизни возвращало городам славу, деревням старост, а магам за надобностью помогать во врачевании и восстановлении мира – честь. Разбитые волки перестали представлять неминуемую опасность, и защитных чар вокруг жилых зон сталось достаточно, чтобы сохранить жизнь большинству. Гнойный нарыв взорвался и зажил, оставив рубец и память. Тэхён родился на почти сотню лет позже происходивших событий, и знает историю по воспоминаниям бабушки, а та по воспоминаниям своей матери. Да и всему, что когда-либо мог знать Тэхён, его обучила именно она - своенравная ведунья, поскольку родителей не стало слишком рано. …Ночлег устроили поодаль, в закутке под навесом еловых лап, опьяняющим запахом сырой и терпкой осени, развели костер и уселись на замшелый валун, постелив припасенный Тэхёном плед. Устроившись в объятиях Чонгука, он заговорил о том, что было задолго до их встречи. О прытком детстве и учебе колдовству, о бабушке, которая бубнила и хлестала его за непослушание осиновым прутом, гоняла за травами и всегда добивалась того, чтобы у Тэхёна начало получаться хоть что-нибудь. Тэ часто путался, и она уже не чаяла, что будет с него толк. Однако упорствовала, ругала на чем свет стоит и отпускала Тэхёна одного повсюду, «чтоб не привыкал». Но бывало и так, что она прижимала его к себе крепко-крепко, вот так, как сейчас Чонгук – к самой груди, и целовала в ухо. Пахла бабушка разнотравьем: шалфеем у шеи, можжевеловой настойкой на запястьях и порошком пижмы, стертым крючковатыми пальцами. Она учила Тэхёна любить все, что он видит, не причинять вреда ни муравью, ни прочему зверю, именно она подсказала ему, что «волков бояться – в лес не ходить» - это буквально. И никогда не обращалась к той части магии, что требует жертв и крови, еще при жизни над ней насмехались знающие, порочили ее имя, но она не обращала внимания на пересуды и растила внука, которого всегда называла «бестией», давала тумака, а вечерами, когда тот уж шибко просил - пела колыбельные. Она оберегала его от больных умов и сальных мыслей людей, что мерзостно расценивали красоту Тэхёна, раскрывающуюся с годами ярче и ярче. Он унаследовал проклятую чарующую внешность матери, и так губительно сочетал в себе её нежность с мягкостью, но таил отцовскую решимость и озорство, что бабушке приходилось непросто, и усмирить его иной раз значило то же, что и наказать, ранить. А уж когда Тэхён стал подводить глаза сурьмой и смешивать масла, нанося их на бархат кожи, сводить деревенских девок да парней с ума, бабка и вовсе запретила ему с кем-либо вести долгие разговоры, да не терять головы, поскольку колдуну не пристало держать гарем. Тэхён так ни к кому и не прикоснулся, словно чувствуя, что нужно беречь себя для кого-то единственного. После смерти бабушки стало пусто, и Тэхён долго горевал, не мог взять себя в руки. Он скучал по ее сварливому зычному голосу, по ее морщинистому лицу, что к ста годам стало совсем как грецкий орех, пахучим рукам в пигментных пятнах. Она не стала красить себя кровью и заклинаниями, как другие, не хотела умирать молодой и красивой, умерла растрескавшейся и дряхлой. Тэхён не считал это умным решением, он полагал, что пользоваться данным - необходимо, но с другой стороны, сделай бабушка иначе, он бы не верил и половине ее слов. Позже Тэ равнодушно воспринял весть о передаче поста ведуна при старосте и смиренно отнесся к тому, что его называют «ведьмой», зазывают в трактиры, обещают золотые горы. Мало кто мог понять и принять его таким, каков он есть. Но теперь здесь Чонгук. И ради него стоило родиться. Чонгук же рос совсем иначе. Едва он встал на ноги, как взялся постигать азы ведения боя, точил клыки и когти волком, брался за меч человеком, для него главный постулат звучит просто: жизнь – борьба, кругом - враги. Выживание гнало его и родителей по всему континенту, они никогда не оседали надолго в одном месте и во всем блюли осторожность. Сражения, оканчивающиеся победой, оканчивались и первыми рваными ранами, шрамами. Гибель же родителей застала Чонгука в десять лет, когда их окружила свора волков, сбившихся в группу, когда мать вынесла Чонгука прочь, прикусив загривок, бросила в овраг и грозно рыкнула напоследок, дав приказ бежать и не оглядываться. Скрылась. Раздавшийся вдогонку предсмертный вой надорвал Чонгуку сердце, тогда бешено колотящееся, еще совсем щенячье. И с тех пор он учился жить один, старался быть беспощадным, воспитывал в себе жестокость, но та не перебивалась родительскими словами о том, что «разум должен пребывать в холоде, но не в злобе, а нападать нужно лишь для того, чтобы защищаться». Теперь у Чонгука есть кого защищать. Он узнал, что является альфой чисто случайно – в попытке уберечь территорию заставил младшего встреченного волка поджать уши и хвост и сбежать прочь, привести с собой подмогу, в глазах которых застыло недоумение. «Зародился новый вожак. Прирожденный. Долго не протянет», — заявил тогда один из старших. Чонгуку удалось поймать его позже и на смертном одре вытрясти правду. «Альта́ра» - его человек, обязан был существовать где-то в этом мире, и Чонгук отчаянно хотел найти его, понять, в чем кроется тайна их связи. Кто бы мог подумать, что таковым, предназначенным, окажется очередной, выбранный случайным образом путник. — Может быть я и выгляжу так, будто знаю, что делать на год вперед, — вздыхает Чонгук. — Но на самом деле, у меня нет долгосрочных целей, я не доверяю ни своим, ни чужим. Поэтому мне сложно. Я не привык командовать, не знаю, каково это. Проскитался одиночкой, а тех друзей, которых находил – терял. Могу ли я взять на себя ответственность за целую стаю, не говоря уже о возрождении клана… И Тэхён присматривается к Чонгуку иначе, чует, что под личиной гордого и матерого зверя все еще ноют раны, все еще просится на волю юношеская прыть, загнанная в угол под весом ответственности, тяжестью обстоятельств. Проскальзывает неуверенность. Такой обыкновенный волчонок Тэхёну еще больше симпатичен, он читал о волках гадости, а они, может быть, попросту боятся проявлять слабость. Жалостливо вздохнув, Тэхён плотнее прильнул к Чонгуку, засмотрелся на пляшущие языки пламени. Ни о том, куда они точно направляются, ни о том, что принесет грядущий день, Тэхён думать не хотел. Погасив костер и практически убаюкав Тэ на руках, Чонгук поцеловал его в шею и накрыл собой, согревая хрупкие человеческие косточки, сохраняя испаряющееся тепло и не смыкая глаз, охраняя ведьмин сладкий сон, овеянный хвоей. Он вспомнил, как точно так же его покой охраняла мать, вспомнил и взглянул вверх, в черное пятно виднеющегося беззвездного неба. Проснуться на руках Чонгука - какое-то особое счастье. Никакой боли в теле, никакого утреннего озноба. Он, конечно, не спал, но волки выносливы, и Тэхён знает, что лучше восхититься этим, нежели попирать их гордость. Умывшись холодной родниковой водой, Чонгук глянул на Тэхёна, чьи мокрые длинные ресницы обозначились угольно-черными веерами: веки оставались прикрытыми несколько секунд, он глубоко дышит и наслаждается приятным бодрящим утром, первыми ощущениями скромной радости после пробуждения. Чонгук засмотрелся. И не удержался: брызгами оросил задумчивое лицо и первое, что увидел пораженный Тэхён – улыбка, не хищный оскал, а настоящая игривая улыбка. Впрочем, Тэ быстро пришел в себя и попытался проделать тот же трюк с Чонгуком, но тот испарился с места и оказался позади, заломив руки, дыхнул огнем в шею, обхватил губами ушко. Тэхён замурлыкал от удовольствия, прогнулся в спине и пожелал немедленно заключить перемирие, нежно прижался к губам Чонгука, нерешительно провел языком, стушевался, и волк сам направил его, вовлекая в искусно-чувственные долгие ласки, в поцелуй, от которого голова закружилась не меньше, чем от прежнего всплеска испарившейся магии. Дыхание участилось, сердце отстукивает в висках, Тэ вплетает пальцы меж пальцев Чонгука и чувствует, как краска прилила к щекам, а дальше рдеют и уши, и даже не верится, что прошлой ночью всё могло быть настолько откровенно. Он хотел бы продолжить, но Чонгук разрывает поцелуй сам, неожиданно прищуриваясь и резко заводя Тэхёна за спину. Напряженная тишина. Чонгук, пригнувшись, озирается по сторонам, готовый обратиться в любой момент. Тэхён замер на месте, мурашки проползли змейкой по позвонкам. Ветки затрещали, всколыхнулся воздух, и Тэ зажмурился. Когда он открыл глаза, перед ним рычали друг на друга уже два волка. Кроме черного объявился дымчато-белый, и его желтые злые очи алчно вперились в Тэхёна. Чонгук ринулся в атаку, как только враг сделал выпад и раскрыл зловещую пасть.