Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое

Квентин Дейкстра выступал каждое утро и каждый вечер. Он участвовал в самых разных круглых столах и панельных дискуссиях. Откуда у него только время бралось – даже не так, как при столь насыщенной публичной жизни у него доставало времени на управление Лигой. Мало того, подобными вопросами не задавался никто, кроме, пожалуй, Берта и еще пары человек из его окружения. Горрен Даг – и тот фыркал, отмахивался: «Можно подумать, до этого Дейкстра управлял беспокойным лигейским хозяйством самостоятельно и в одиночку». Разумеется, подобное предположение было даже более глупым, чем мысль о том, что Дейкстра по своей воле и радостно участвовал в бесконечных публичных затеях; но едва ли он был полностью лишен права высказываться на счет целесообразности такой бурной общественной жизни. Разумеется, его постоянные выступления предоставляли отличную возможность познакомиться с ним поближе. На кой это было нужно тому же Горрену, оставалось неясным; Берт же был терзаем болезненным любопытством. Как человек с фобией не может удержаться и проверяет, есть ли объект своей фобии в каморке за темными и плотными шторами – так, наверное, это можно было бы представить. Берт упорно смотрел-пересматривал выступления Квентина Дейкстра, изучал его, пытаясь преодолеть невозмутимый внешний вид и неторопливость, размеренную, непоколебимую. Он хотел увидеть хотя бы один признак волнения, сомнений в том, что этот Дейкстра делает – и ничего. В принципе, использовать для изучения Дейкстра его выступления на лояльных каналах, в компании людей, которые не рискнут сказать лишнего слова в его присутствии – дело неблагодарное. И каким-то многозначительным начало казаться Берту то обстоятельство, что даже вне каких-то более-менее официальных ситуаций, как то встреч, заседаний и совещаний, о Дейкстра перестали говорить. Ни плохое, ни хорошее – ничего. Куда более нервным становился и Коринт. Куда только делась его томность, лощеность, холеность. Он по-прежнему был элегантен и нетороплив, но взгляд у него был не самый приятный. Берт пытался подобрать определение поверней и спотыкался: страх – нет, страха не было. Подозрительность – да, и сильная. Недоверчивость. Что-то похожее на отчаяние. Угрюмость. Берта раздражала странная требовательность Коринта: он постоянно хотел внимания Берта. Возвращался не пойми откуда – и требовал встреч, затем – яростного секса, во время которого не гнушался кусать и царапать Берта; затем – молчаливо, демонстративно отказывался извиняться, требовал ужин–завтрак, при необходимости оказывал неотложную помощь – отстраненно, как будто и не самому близкому человеку, и снова отправлялся служить Тессе Вёйдерс. Берт не получал удовольствия от таких странных встреч – ему бы что-нибудь поспокойней, предсказуемей; он и считал, что Коринт оказался где-то не в самом приятном месте. Он осторожно наводил справки – и удивлялся. «Эмни-Терра» обязательно упоминалась в опосредованной связи с очагами «антиреволюций», как называл их про себя Берт. Везде на периферии маячила Тесса Вёйдерс. Везде можно было предполагать и активное участие Коринта Ильмондерра. Тесса могла обойтись без светского секретаря, без делового – едва ли. Самой неприятной была, наверное, невозможность поделиться своими соображениями. Горрен Даг был, откровено признаться, последним человеком, с которым Берт решился бы обсуждать свои сердечные дела. Дело было даже не в недоверчивости, которую Берт испытывал по отношению к нему именно как к приятелю. Оказывалось, сама необходимость говорить о том, что именно он ощущал, переживал, испытывал, вызывала нешуточную злость. Беспомощность. Растерянность. Детское – а может животное – желание спрятаться куда подальше, свернуться клубком и не выпускать из сердца ничего, что в нем бурлило. А ведь хотелось. Поделиться с кем-нибудь сведущим своей беспомощностью, отчаянным страхом перед будущим: где он, и где Коринт. Даже не так: кто он, и кто Коринт. Чисто с человеческой точки зрения: основательный, умеренно консервативный Берт – и авангардный, развратный Коринт. Берт мрачно признавал себе самому, что чем больше задумывается об этом, тем отчетливей понимает, что будущего у них как раз нет. Себя с Альбой в то туманное время, когда они еще не были женаты, он представлял. Себя с Коринтом – ни с какой стороны. Наверное, только Горрен Даг был если не счастлив, то удовлетворен. Он, по ощущению Берта, наконец обрел себя. Постоянно проводил какие-то переговоры, исчезал и появлялся вновь, знакомил Берта с новыми людьми, озадачивал новыми поручениями. Скучать с ним не приходилось, признавал Берт и невесело усмехался. Он присматривался к людям, с которыми его сводил Горрен, и удивлялся: один за одним это были чиновники из непубличных служб. И ладно бы только лигейские. Нет, практически изо всех сорока трех стран, национальные правительства которых были относительно устойчивыми. Если, разумеется, верить самым популярным каналам. Берт связывался с лигейскими по поручению национальных, с теми – по поручению лигейских спецслужб и других нацправительств, снова с лигейскими. Горрен обеспечивал места встреч. Там их с Бертом не пускали дальше дверей, но приглашали на заключительные ужины, на которых по паре-тройке обмолвок можно было узнать, и о чем совещались эти чины, и к каким решениям пришли. Не факт, что эти решения претворятся в жизнь, Берт был почти уверен, что если от них останется хотя был двадцать процентов, обе (или сколько их там – три, четыре, сорок две) стороны будут довольны. Возможность встретиться друг с другом, минуя недреманное око лигейской секретной службы уже была достижением. – Западные страны отказываются сокращать армию по требованию Лиги, – замечал Берт после какого-нибудь совещания. – Чтобы не оказаться полностью лишенными ее, – отзывался Горрен. А казалось: только что дремал. – Дейкстра очень рьяно взялся за дело, – задумчиво продолжал Берт. Против воли в его интонацию проскальзывало неодобрение. – Боится упустить удачу? – предполагал Горрен. Берт не спешил отвечать. – Или боится оказаться вторым в этой гонке? – отстраненно продолжал Горрен. – Нет, на самом деле, приятель, всегда, в любой государственной системе следует опасаться пары-тройки служб. В Лиге я бы поставил на секретную службу, к примеру. – Я бы – на гвардию, – пробормотал Берт. Горрен потянулся и чокнулся с его бокалом. – Гвардии мозги промыты куда сильней, – заметил он. – Сейчас ее заставляют кочевряжиться во имя великих целей, и, наверное, принимать ее во внимание не стоит. Не сейчас. – Промывали, да не промыли, – не согласился Берт. – О милый, простодушный Берт. Именно поэтому на гвардию ставить не стоит. Я подчеркиваю: пока. Берт хмурился. Горрен пояснял, и был при этом очень серьезен: – Не знаю, насколько это действительно сейчас, но в гвардию шли не столько за карьерой, сколько по каким-то странным убеждениям. – Берт хмыкал: убеждения – это тщательно лелеемая идиосинкразия Горрена, иногда казалось, что он специально придумывал пару-тройку новых оправданий этой своей нелюбви к убеждениям. К постоянству вообще. Хотя себе-то он был верен всегда и во всем. Горрен нервно морщился, но упрямо не обращал внимания на скепсис Берта. Он продолжал: – Убеждения, мой друг, могут быть самыми разными. Кто-то может быть убежден, что устав есть то, ради чего стоит служить в гвардии, кто-то предпочитает хранить верность личному воплощению каких-то своих представлений о чести. Человеку, иными словами. Человеку, занимающему пост. И не факт, что эти два лагеря не противоборствуют. Гвардия очень неоднородна. А Дейкстра и эта мутная секретная служба, которая так упорно остается герметичной – они не дают ей объединиться. Так что пока можно не уделять слишком много внимания этим бравым господам. Берт пользовался своим удостоверением журналиста и путешествовал по континенту. Горрен – тот был счастлив. Берт – наоборот. Где для Горрена Дага представлялись виды на новые связи, Берт видел иное. Много неприятных событий и обстоятельств. Карьеры, разработки месторождений, заводы по первичной обработке руды, которые охранялись частными армиями. Причем Берт – спасибо Сибе Винку, много и охотно говорившему о вооружени – мог заключить, что эти самые частные армии были оснащены значительно лучше той же гвардии, не говоря о национальных армиях. При этом Сибе категорически отказывался поднимать вопрос о том, зачем карьеры так хорошо охраняются. Берт бывал в местах карантина, точней, рядом с ними. Как в свое время отметил прохиндей Сибе: на его боекомплект население небольшой деревушки должно в полном составе работать три дня. Причем на боекомплекты средств как раз хватало. На достойное медицинское обеспечение простых людей из отдаленных районов – напротив. Они не интересовали никого, они сами не интересовались ничем. Сбегали из карантинных зон, разносили заразу дальше, умирали на полпути между двумя деревнями, и их трупы оставались лежать, а все, что было надето на них, оказывалось на иных людях. В городах и провинциях один за одним вводилось военное положение; иногда не помогало не то что удостоверение, а и куда более надежное средство убеждения – наличные деньги. Берт считал, что достиг опеределенной ловкости в подкупе мелких должностных лиц, но она срабатывала все меньше. И вообще, в каком-нибудь глухом городишке даже в ресторанчике при гостинице после комендантского часа сидеть почему-то не хотелось вообще, слишком настроение было подавленным. Свет внутри тускнел, за стенами зданий устанавливалась кромешная тьма, словно сама тропическая ночь подыгрывала властям, и больше всего хотелось спрятаться от всепроникающей подозрительности и беспокойства где-нибудь за стенами потолще. Впрочем, этой привилегии Берт как раз был лишен. Горрен категорично сказал: – Отправляешься в Нигерию. Там встречаешься с людьми из министерства экономики. Они в принципе не против выслушать мнения господ из Туниса. Я тебе составил конспект предложений. Охрану тебе обеспечат, гостиница забронирована. Будь аккуратен, когда к тебе подкатят люди из «Астерры». – Из «Астерры»? – удивился Берт. – Именно, – процедил Горрен. Он отказался улыбаться, хотя в обычном настроении был не против. Берт следил за тем, как его взгляд обежал комнату, как Горрен пожевал губы: он явно колебался. Вроде и считал, что Берт может и должен знать, а вроде и остерегался чего-то. Что его подслушивают, что ли? – «Астерра» очень не хочет терять свои позиции. Все ее микро-«Терры», которыми она развлекалась до этого, – дело, конечно, благое и способствующее преуспеванию отдельных провинций и даже стран, но эта мелочь не справится с Лигой. Я, признаться, человек, далекий от верхушки не то что «Астерры», но и «Эмни-Терры», мой милый, мой драгоценный зануда, но могу предположить, что они там наверху очень не хотят оказаться без самого полноводного источника снабжения, да еще и такого дешевого. Берт хотел было спросить, чем в таком случае занимается сам Горрен, если ему доверено почетное и очень грязное дело – посредничество между третьеранговыми чиновниками не самых популярных министерств, но благоразумно придержал язык. Сама потенциальная возможность этих переговоров говорила о том, что Горрен не терял времени даром, скорей наоборот. Непонятным было только, почему Берт. Он все-таки был белым среди африканцев. Это не могло не привлекать к нему внимания. Наверняка там, где он появлялся, за ним следили на порядок пристальней, если не спецслужбы – хотя наверняка и в первую очередь они, – но и простые люди, которые, как известно, сплетничают ого-го как. Элита в любом местечке, в которое прибывал Берт, состояла из африканцев, а светлокожих среди них практически не было. Даже на относительно многоразличном севере европейцев было – по пальцам перечесть. Берт колебался поначалу, старался быть на порядок осторожней, пытался изображать из себя любопытного журналиста и не более, но вскорости махнул рукой: кого он хотел перехитрить-то – общественное мнение? Как оказывалось, тактика безразличия оказалась самой верной, и чем меньше внимания Берт обращал на любопытные, подозрительные и настороженные взгляды, чем меньше задумывался о том, что о нем думают те люди, которые провожают его этими взглядами, тем проще жить. А народ куда больше интересовало, что Берт носит, чем с кем он встречается. Это были самые разные люди. Офицеры народной армии, например, которые осторожно выясняли, не сотрудничает ли Берт с лигейской службой безопасности; они вздыхали с искренним облегчением, узнавая, что нет, нисколько, и с радостью начинали жаловаться: на Лигу и лигейских, на национальных, на непосредственное начальство и подчиненных, на соседей, которые наверняка хотят прибрать к рукам их имущество. Совсем незначительные клерки, которые вели себя с профессиональным угодничеством по отношению к Берту и на одном дыхании с мегапочтительной фразой обливали высокомерным презрением людей, смевших показаться им на глаза. Служки в префектуре Лагоса, занимавшиеся неизвестно чем, неспособные дать внятный ответ ни на один вопрос. И иные. Господа из министерства экономики осторожно выясняли у Берта, что он думает о Квентине Дейкстра и о некоторых незначительных – и они подчеркивали: совершенно несущественных – изменениях в той и той стране. Там, где уже второй месяц заправляли ставленники Дейкстра. Берт пожимал плечами и говорил, что его очень мало интересует большая политика, он предпочитает менее объемные и более достижимые цели. Чиновники соглашались и начинали вести с ним куда более оживленную беседу. В частности, о том, что бремя Лиги становится все более значительным, а выгодность консолидации, на которой настаивает Лига, ускользает от них тем больше, чем больше они отстегивают в лигейский бюджет. Затем чиновник в Тунисе настаивал на том, что развитие общества как раз обосновывает идею огромного конгломерата, мол, были просто камни во вселенной, а затем они начали притягиваться и даже сталкиваться, вращаться друг вокруг друга, снова сталкиваться, и снова, и вот – зажигается новая звезда. Берт рассеянно замечал, что те же астрофизики рассказывают и о звездах, которые поглощают планетки и планетоиды, осмеливающиеся приблизиться слишком близко, и – о ужас – о схлопнувшихся звездах, которые напоследок вспыхивают сверхновыми. Тунисский чиновник согласно кивал головой и признавал, что поглощение – дело такое, обыденное, в реальной жизни оно может выглядеть не самым лучшим образом. Некоторые из его знакомых, осмелившиеся неодобрительно отзываться о далеком лигейском правлении, оказались в тюрьме. Снова Нигерия, снова человек, маячащий за спиной Берта, хмуро оглядывающий окрестности, пока он ждет в очередном кабачке очередного чиновника. На самом деле охранник оказывался очень полезным типом. Крайне полезным. Даже удивительно: сколько миссий было за плечами Берта-миротворца, и никогда ему не казалось, что этот континент настолько опасен. А тут гляди-ка: там карманники пытались украсть бумажник, причем Берт искренне недоумевал, на кой им карты для электронных расчетов. Взломать их невозможно, использовать не-владельцу – тем более. Охранник коротко говорил: кожа. Сам бумажник, оказывается, был ценной вещью. Там поздним вечером охранник тащил сопротивлявшегося Берта в противоположную сторону от подворотни, в которой кто-то (кажется, несколько человек) методично избивали одного. Берт требовал вызвать полицию, оказать бедолаге помощь, охранник отмалчивался и тащил его, затем скупо объяснял угрюмому Берту, что ничего хорошего не вышло бы, полиции такие проблемы тем более не нужны, а от них наверняка не осталось бы даже следов, попытайся они вмешаться. Снова чиновники, которые внимательно слушали двусмысленные истории Берта об астрофизическом каннибализме, понимающе кивавшие головами. Они не знали тех чиновников по другую сторону линии связи, которую обеспечивал им Берт, но неплохо понимали их. Имя «Дейкстра» не решался произносить никто, но все, что обсуждалось, было так или иначе связано с ним: попытки предугадать его дальнейшие действия, планы, намерения. Последние выступления. Осторожности в этих речах было предостаточно, они каждый раз останавливались на точке, из которой можно было шагнуть куда угодно, и никто не предлагал ничего конкретного. Уже в восьми странах действовали временные правительства. Квентин Дейкстра незаметно перестал говорить, как один из кандидатов на пост генсекретаря Лиги, пусть самый возможный, значительный и харизматичный, но не единственный, а начал речи, как будто его уже выбрали. Берт присматривался к тем, кто заправляет лигейскими делами, разнюхивал, что мог, об их связях друг с другом и с Дейкстра, снова отправлялся в Тунис, снова в Нигерию, снова в Ботсвану. Говорил с Иво, писал свои заметки, проверял, прослушивают ли его, снова говорил с Иво, но чуть более развернуто и откровенно. Наверное, только после того, как Иво Ленартс ворчливо заметил, что Берт твердо решил стать писателем, Берт перевел дух и просмотрел статеечки, которые отсылал в редакцию. Перечитал, удивился, еще раз перечитал. Кое с какими вещами словно заново знакомился: и не помнил, что писал такое. Кое о чем помнил слишком хорошо. Например, два часа шел по дороге рядом с какими-то семьями. После пятилетней засухи они вынужденно признали, что жить в их родной деревне невозможно в принципе. Колодцы высохли, о том, чтобы что-то сеять, речи не шло, машины перегревались после трех километров пути. Редактор сказал: «Остросоциальный очерк. Берт, приятель, я в восторге от твоей социальной позиции, но видишь ли, тот материал, который ты нам выслал, слишком ёмкий. Мы сделаем из него нечто, более пригодное для страницы, окей?» Берт удивился: остросоциальный? Да он просто писал, что видел. Но читать утвержденную версию не рискнул до последнего времени. Ознакомился – и не удержался, ходил по комнате, скрежетал зубами. Они превратили семнадцать тысяч знаков в восемь, перестроили фразы, скорректировали интонацию, предпочли посокрушаться насчет трупов диких животных, лежащих в нескольких десятках метров от переселенцев, которые брели по проселку. О людях не осталось ничего цепляющего. Ну семья, ну другая. Таких – миллионы в Африке, людей – под двенадцать миллиардов на Земле. Это не какая-нибудь антилопа, которых в Африке остается двести пятьдесят с чем-то особей, а исчезновение нанесет непоправимый ущерб дикой природе. Берт припомнил, что он указал на труп такой красотки одному из своих давешних собеседников, и глава семейства раздраженно фыркнул и попытался объяснить на корявом французском, что это плохая коза, очень любит топтать хлопок, они ее всегда отгоняли, а потом им запретили и даже штрафы. Он страстно размахивал руками, и его жена яростно кивала головой. Берт, европеец, привыкший трепетно относиться к любой единице природы, с трудом удерживался, чтобы не заспорить; его собеседники бы не поняли, они – простые крестьяне, все оценивали с точки зрения помогает – или мешает выращивать свои продукты. Та редкая антилопа мешала, и во взгляде, который бросали на нее тот мужчина, его жена и даже дети, читалось даже что-то, похожее на злорадство. Но в опубликованной колонке речь отчего-то шла о козе, а не о семье, и читатели жалели козу и возмущались легкомысленным отношением властей к экологии, а не к бедам семейным тех людей. Наверное, это соответствовало каким-то установкам, внутренней цензуре редакции, но отчего-то на языке неприятно горчило от такого коварства. Берт устраивал пару раз ностальгический вечер: перечитывал, что уже успел написать, делал наброски для каких-то других вещей, иногда просто сидел и перебирал мысли, как струны на арфе, глядел в потолок или стену напротив – «мечтал». Он пытался хотя бы из уважения к собственному труду определить отношение к нему. К сожалению, не получалось. Какое-то оно было двоедушное, двуличное, как будто говорило одновременно «да» и «нет», приманивало и отпугивало. Берт хотел бы знать, что делать и куда двигаться, и не менее отчетливо он понимал, что за советом, собственно, обратиться не к кому. Иво Ленартс был доволен, что Берт там, где он этого хочет, делает то, чего хочет от Иво начальство, вроде как удачно прикрывается своими пописульками, познакомился с самыми разными людьми и в самых разных местах, а больше ничего и не нужно было. Сибе Винк – ему своей головной боли хватало. Он едва ли бы оценил повод для страданий: Берт зарабатывал своим посредничеством столько, что ему и за год не накопить, да еще в красивом авто разъезжал, если летал в Европу или перемещался по Африке, так первым классом. А что неловко от своей работы – так можно подумать, им, гвардейцам отрадно и почетно понимать, что они делают. Сибе вообще был нехарактерно угрюм. Когда они встречались с Бертом – а это были очень редкие случаи, – он предпочитал отмалчиваться; садился спиной к стене, одну руку непременно держал под столиком, хотя Берт был на сто, ну ладно, девяносто пять процентов уверен, что при нем не было оружия. Самые разные, и даже невинные звуки действовали на него неожиданно: кто-то ронял ложечку, а Сибе вскакивал, подбирался, зыркал глазами по сторонам, прятал руку за пазуху, чтобы, если что, выхватить тизер – которого у него не могло быть. Вообще даже он, гвардеец, не имел права носить с собой любое оружие – на этот счет были как-то очень быстро и споро изданы самые разные распоряжения. Как будто они только и ждали своего часа. Берт попытался осторожно предположить нечто такое, и Сибе только фыркнул: – А ты думал предположить что-то другое? Он ухмылялся очень зло, щурил левый глаз больше правого; Берт против воли отмечал отчего-то, какой усталой выглядела его кожа. Не атласной, ухоженной кожей Сибе Винка, а – как у наемника, что ли. Который либо находится в поисках заработка, либо отрабатывает предоплату. И это вечное упрямство – категорический отказ говорить на что бы то ни было, связанное с работой. Только обмолвки, которые, казалось, тревожили Сибе куда больше, чем считал обоснованным Берт. По ту сторону экранов Иво Ленартс был напряжен, внимателен, сдержан – но доволен. Он охотно приглашал Берта погостить, когда все худо-бедно образуется, не менее охотно делился соображениями насчет тем, которые могут быть любопытны Берту, подтрунивал над ним, мол, звезда журналистики. И прочее. Не менее охотно он отвечал на расспросы Берта о мнении там, на севере, насчет Дейкстра. Насчет ситуации в Африке вообще. – Видишь ли, Берт, – неторопливо начинал Иво, – мы оказываемся в непростой ситуации, когда пытаемся применить наши лекала к иным странам. История показала, что развитие в геополитическом масштабе значительным образом определяется историей и должно быть, не может не являться ее органичным продолжением. Иными словами, вмешиваться не собирался никто – предоставляли право на самоопределение. Глупо было бы действовать иначе: если бы посмела вмешаться европейская Лига – общечеловеческие ценности, историческая логика, гуманность, бла-бла, то и другие части света подтянутся, и если с той же Северной Америкой еще можно было бы договориться, то с азиатами этот номер не прошел бы. Берт был уверен, и еще как он был уверен: они договариваются. С Дейкстра и друг с другом. Пока же прикрываются обычной говорильней. Оставалось неясным, как в это уравнение вписывается Тесса Вёйдерс, к примеру, бывшая любимица «Астерры», отчаянно сражающася за «Эмни-Терру» даже со своими повелителями. И вообще, какую роль во всех этих событиях играют мегакорпы. Что они играли, причем значительную, было бесспорно. Каковы были их цели, оставалось неясным. Квентин Дейкстра много путешествовал. За ним следовали журналисты, часто прибытию Дейкстра предшествовала внезапная стабилизация ситуации: перестановки в правительстве, к примеру, могли прекратиться, внезапно отменялся комендантский час, исчезали военные, либо вместо обычных появлялись гвардейцы. Дейкстра со свитой размещался в правительственном дворце, его встречал в аэропорту и провожал на собственном кортеже местный царек, глава администрации, премьер-министр, затем могла следовать совместная пресс-конференция, и в течение всего времени пребывания в местных СМИ регулярно появлялась информация: Дейкстра то, Дейкстра се, совместный обед с тем и тем, плодотворное обсуждение политической ситуации. Лиоско, который тоже вроде как считался претендентом, не получал и половины такого внимания. Оставалось задуматься: как долго и как усердно работал над своим успехом этот Дейкстра. Однажды в июне, когда по счастливому или, по крайней мере, приятному стечению обстоятельств, Берт проводил время в Претории, а Сибе Винк был в увольнении – «целых пять суток, приятель! Целых. Пять. Суток!», они сидели в одном непримечательном баре в относительно благополучном районе. На стенах работали голо-экраны, на доброй половине, разумеется, Дейкстра, рядом – футбол, кто хотел, мог подключиться к любому каналу, но народ предпочитал негромко переговариваться о чем-то ином. – Эйдерлинка едва не разжаловали в лейтенанты. Его. С его сокровищницей на груди. С его-то орденами, – недоуменно поднимая брови, рассказывал Сибе. – Нет, человек он упорный, конечно. Себе на уме, я всегда это знал и всегда говорил. Берт, я ведь и тебе говорил. Я искренне уважаю Эйдерлинка. Искренне. От всей души! Он – один из лучших гвардейцев, которых я знаю. И я тебе скажу, приятель, я тебе совершенно искренне скажу одну вещь: нас, избранных, не трогают. Не трогали. Мы всегда отличались независимостью. И мышления тоже. Но тут что-то такое... хм. – Сибе сделал основательный глоток и осмотрелся. Негромко, скороговоркой он сообщил Берту: – Я знаю, что тут хрен прослушивают, местный владелец за этим делом очень следит. И вот... – он достал из кармана маленький совсем брусок, – не промышленная штука, а очень даже индивидуальная. И все равно кажется, что нас того... – Сибе спрятал брелок в карман, поглядел по сторонам. Берт понимающе покивал головой, пробормотал что-то: «Знаю, понимаю, сам такой». Сибе продолжил: – Так вот. Эти бюрократы не боятся требовать от нас. От нас! Он стукнул себя кулаком в грудь. Берт даже поежился, до того энергичным, резким, решительным было движение, как только ребра выдержали. – Посмотри на это с другой стороны. Вы давали присягу служить народу. Чиновники как раз этот народ и представляют. Сибе гневно фыркнул. Он скривился, как если бы унюхал что-то категорически невыносимое; снова сделал глоток. Посидел немного, морщась, словно пытался определить: продолжать ли разговор с таким ненормальным типом, или нет. Берт невесело усмехнулся. – Да знаю я, – протянул он. – Сколько здесь стоят чиновники и чьи интересы выражают. – Плевать бы на это! – Сибе от возмущения приподнялся над стулом. – Начхать на то, сколько они стоят! Мы все чего-то, да стоим, дело не в том! Понимаешь, нас – нас! – заставляют заниматься всякой дрянью, которую не каждый констебль соизволит делать, понимаешь? Я тебе скажу, европеец, что ты не понимаешь, – в Берта нацелился палец Сибе – длинный, изящный по форме, грубый при этом, давно не облагороженный маникюром, а ведь Сибе Винк с чисто сибаритской тщательностью заботился о себе, – у нас есть гордость! Мы учились, тренировались, сражались даже – не для того, чтобы слушать приказы от всякой шантрапы! Всякой! Мне – гвардейцу – всякий говнюк будет приказывать! И самое главное, они ведут себя, как будто имеют право, ты понимаешь? – Э-э-э, – Берт в растерянности пригладил волосы и оглядел зал, словно пытаясь найти подсказку, как себя вести дальше. Сибе то ли был пьян, то ли под воздействием каких-то веществ, то ли на грани срыва, если уже не переступил эту грань. – А начальство? Сибе яростно тряхнул головой и откинулся назад. – Вот именно. Эйдерлинк – человек. Настоящий человек. – Он даже кулаки вскинул. – Но он не самый главный человек. Над ним стоят многие, к сожалению. И те, кто над ним, допускают это. Он навалился на стол и принялся буравить Берта взглядом. – Такое ощущение, – почти беззвучно произнес он, – что они все чего-то боятся. Либо кто-то там наверху хорошо поработал и накопал на всех тонны дерьма, либо... Он потянулся к бокалу. Берт нахмурился. Значило ли это, что то ли люди Дейкстра, то ли те, которые стоят за ним, действительно делали то, в чем подозревал их Сибе Винк? Прав ли он в принципе? И что вообще творится вокруг? Ответа на последний вопрос не было. Берт забывался нервным сном где-то под утро, думая, что вроде бы почти ухватил какую-то очень важную мысль, способную стать ключом к дверце в той темной комнате, в которой, как ему казалось, он находился. Вот-вот еще немного, и он подберет ключик, распахнет дверь, выйдет – и... он смотрел утренние новости и снова убеждался: погорячился. Или наоборот, политика снова крутанулась на месте – сальто в два с половиной оборота, какие там сто восемьдесят градусов! Например, после утверждения очередного временного правительства в – Замбии, кажется (после первых пяти на очередной ввод лигейских войск в еще одну столицу практически не реагировали, только пожимали плечами с унылым безразличием), генсекретарь Лиги принимал делегацию глав нескольких европейских государств. Один из министров, сопровождавший своего премьер-министра, давал интервью той же «Либертас», даже восхищался энергичностью, с которой народы Африки встречают все более очевидное ухудшение климата. «Не в последнюю очередь, как я думаю, стоит отметить и компетентность руководства континента, сражающегося с вызовами, бросаемыми народу Африки природой, к примеру, – говорил он. – Я впечатлен профессионализмом моих коллег здесь и их преданностью делу». Дайджесты европейских и американских новостных каналов тоже вроде должны были подтверждать, что там, далеко, к северу от Нила, за Атлантическим океаном поддерживают местных лидеров. Это выглядело убедительно, но Берт говорил с Иво Ленартсом, тот мрачно хмыкал и буркал: «Как будто у них есть выбор». И действительно: в сети на какой-нибудь незначительной платформе всплывал невнятный сюжетец о событии в крохотном городке, приводивший, подобно маленькому камешку, к лавине обвинений, негодований и возмущений в адрес все тех же африканских властей. На мягком диване и в прохладной комнате можно и побыть убежденным демократом, – с самоуничижительным сарказмом думал Берт. Вот заведет он себе более-менее постоянное жилье, установит там мягкий диван и хороший кондиционер и станет самым демократичным демократом, даже похлеще того, что он представлял из себя в благополучной миссии давным-давно где-то далеко на севере, когда еще и женат был, и считал, что уже заработал нечто почтенное, вроде чиновничьей пенсии и синекуры в «Астерре». Они-то там, на сытом и относительно прохладном севере могут себе позволить быть щедрыми. Демократичными. Высокомерными. Кстати, о высокомерии. Лиоско, еще один желающий забраться на самый высокий – вроде как – пост. Он так усердно делал вид, что одобряет действия и намерения Квентина Дейкстра и с уважением относится к нему самому, что Берт не мог не хмыкать: не слишком ли усердно он делает вид? Присматривался, пытался определить, не циничность ли берет верх, но этот Лиоско, кажется, учился непроницаемости у каменных исполинов с острова Пасхи, не иначе. Что интересно, поведение на каких-нибудь дебатах или во время публичных выступлений у этих соперников было радикально противоположным. Там, где Дейкстра подавался вперед, плотно сжимал губы, решительно сдвигал к переносице брови, тяжело опускал руки на кафедру перед собой, Жан-Эдуард Лиоску предпочитал легко опускать на нее кончики пальцев, отклоняться назад, смотреть из-под тяжелых век, чуть откинув назад голову. Там, где Дейкстра изображал решительность и – на вкус Берта – чрезмерную напыщенность, разбрасывался слишком простыми фразами, состоявшими из слишком известных слов, Лиоско был витиеват, неточен, предпочитал не определять свои цели, а посмеиваться над чужими. И – он был привлекателен. Щеголеват и, подозревал Берт, не против был воспользоваться своим обаянием. А еще он любил яркие цвета, хотя, очевидно, в угоду консультантам по связям с общественностью, имиджмейкерам и прочим шельмецам сдерживал свои пристрастия. Он напоминал Коринта – тот тоже мог облачиться в невероятных расцветок рубашку в свободное от работы время, любил сандалии ярких цветов, украшенные бусинами, пуговицами, сплетенные из разноцветных шнурков, которые на ком угодно другом казались бы вульгарными, на нем же –уместными; и был официальный, работающий Коринт – застегнутый на все пуговицы, игривый лишь в той мере, которая поспособствовала бы достижению целей. И этот Лиоско, носивший темные деловые костюмы, но позволявший себе яркий штрих вроде цветного платка, выглядывавшего из нагрудного кармана, туфли остромодной формы, какие-то детали. Охотно дававший интервью «без галстука», беседовавший обо всем – и ни о чем. Берту было непонятно, что именно он из себя представляет, но вполне очевидно, отчего его так любят СМИ, представлявшие себя либеральными – болтлив, охоч до длинных слов и фраз, притворяется способным принять все и вся, кроме преступления. И да, представляет себя женским угодником: большинство интервью «без галстука» брали у него как раз женщины, и это деловой атмосфере не способствовало, не по их, причем, вине. Берт спросил у Иво как бы между прочим: – Кстати, этот Лиоско. Он вроде был в Париже на днях? Что делает? Хлыщ, правда? Иво пристально посмотрел на Берта, словно прицениваясь, как именно вести себя дальше. После тяжелой паузы он сказал: – Скользкий тип. А откуда ты про его поездку узнал? Берт пожал плечами. – Я знаю людей, которые знают людей, которые... ну ты сам понимаешь. Здесь невозможно сохранить секреты, даже если ты за них хорошо заплатишь. Иво хмыкнул, но уже добрее. Даже попытался улыбнуться. – И кто тебе такое рассказал? Берт прищурился: мол, первое правило шпиона – не делиться источником информации, не подпускать к своему кроту. – Или в Йоханнесбурге так любят сплетничать и о том, куда в свободное от политики время отправляются второстепенные кандидаты? – предположил Иво. – Ну, не второстепенные, Иво, – надулся Берт. – А один из двух самых возможных победителей. И это когда второй только вернулся оттуда. И вообще Европа, конечно, на веки вечные любимая туристическая цель, но чтобы этот Лиоско праздно интересовался Собором Парижской Богоматери, когда Дейкстра тут себе пункты зарабатывает? Да брось. Ты как будто забыл, что я работал там же, где и ты, и кое-что могу знать, предполагать и допускать. – Извини, извини! – Иво вскинул руки, рассмеялся. Его смех показался Берту натянутым. Но, поколебавшись, он продолжил: – Естественно, они хотят заручиться поддержкой мировых экономик. Вот и... путешествуют. – Экономик? – уточнил Берт. – Если ты можешь разделить экономику и политику, буду рад. Дейкстра пытается утвердить в администрациях по всей Африке своих людей и вытеснить мегакорпы, чтобы обеспечить стерильные условия нацкорпам. Это экономика или политика? Лиоско очень любит, когда его приглашают на разные конгрессы разные мегакорпы, но при этом и с нашей Лигой ссориться не хочет. Это политика или экономика? То-то же. – Вот как, – поджал губы Берт, задумчиво глядя перед собой. – Лиоско братается с мегакорпами? И кого из них он предпочитает? Или я должен ставить вопрос, кто из них предпочитает его? Иво молчал и, прищурившись, глядел на него. – Да я просто вслух рассуждаю! – невинно улыбнувшись, воскликнул Берт. – Мне-то, сам понимаешь, что пнем по сове, что совой по пню. Я так и буду заниматься своими делами и дальше. Но интересно. – По старой дружбе, Берт, – тише произнес Иво. – Сам Лиоско, наверное, еще толком не определился. Но я думаю, что все покупатели уже неплохо решили насчет цены, которую они готовы за него заплатить. Берт хмыкнул. Как будто он предполагал нечто иное.