Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое

Неофициальный Квентин Дейкстра самую малость отличался от официального: был ниже ростом и рыхлее, чем можно было судить по репортажам на инфоканалах, выглядел осунувшимся, уставшим, но глаза цепко осматривали Яспера, и уголки губ не были меланхолично опущены. Напротив, Квентин Дейкстра усмехался вполне удовлетворенно, был, кажется, доволен происходившим и тем, что думал о собственных перспективах. Неурядицы, окружавшие его, вроде требований снова сократить охрану, неожиданных арестов членов лигейских комитетов, бывших его сторонниками, иски против него и активные кампании в мировых СМИ, ставящие целью представить выборы в Африке как борьбу старого с новым, консерватизма в его худшем проявлении и либерализма в его лучшей версии, как противостояние настоятельному желанию реанимировать патерналистскую государственность, не трогали его совершенно. Он почти достиг своей цели и с философским спокойствием взирал на бурю у своих ног — очевидно, отказываясь бояться ее больше, чем сердитой волны на озерном пляже. Он добродушно поприветствовал Яспера, самодовольно выслушал его поздравления с победой на выборах и покивал, когда тот в сухих фразах высказал надежду, что Дейкстра останется верен своим предвыборным обещаниям. Дейкстра заверил его, что именно это является его основным приоритетом, и что он последовательно следовал всем принципам, которые положил в основу своей предвыборной кампании, и будет развивать их и дальше. – Смею предположить, что мне будет позволено быть с вами чуть более откровенным, чем даже с людьми из моего ближайшего окружения, – сказал Дейкстра, постарался сдержать улыбку, сощурился, внимательно осматривая Яспера, словно прикидывал, достоин ли тот его доверия, или проницательный и многомудрый Дейкстра ошибся, оценив его подобным образом. Нет, решил он, не ошибся, да, достоин. – Я, пожалуй, буду последним человеком, который скажет, что мной движут исключительно бескорыстные цели. Я очень корыстен. Я люблю власть. Но чем больше я живу, тем лучше убеждаюсь, что власть сама по себе не имеет никакой ценности. Важно то, что она обеспечивает, в моем случае — какие возможности она открывает. И я не буду лукавить, что меня интересует судьба каждого отдельного нищего где-нибудь в глухой деревне в Руанде. Я не могу следить за судьбой каждого из полутора миллиардов людей. Это невозможно. И это — не моя задача. Для этого есть социальные службы, всевозможные благотворительные фонды, самые разные армии милосердия. Моя задача — дать им возможность приносить пользу, равно как и дать возможность бедняку из руандийской деревни заработать себе и своей семье на пристойную жизнь. Я могу ошибаться, и я буду ошибаться, я всего лишь человек, но я буду иметь именно эту цель в виду, когда буду стоять в парадном зале за кафедрой, положив руку на Библию. И когда покину тот зал, чтобы войти в мой новый кабинет, я буду думать и о бедной руандийской деревне тоже. Они мерились взглядами. Дейкстра испытывал Яспера, тот — сверлил взглядом его. Ни один не уступал. Ни один не собирался первым прекращать испытание. Пауза могла длиться десять секунд, могла — минуты. Яспер опустил глаза. Дейкстра откинулся назад и положил ногу на ногу. Продолжил: – Вы могли заметить... если, разумеется, интересуетесь хотя бы немного макроэкономическими событиями. Что мои доверенные люди, мои единомышленники уже предприняли немало, чтобы максимально усложнить жизнь олигократам. Они были успешны в ряде случаев. Даже если не все их начинания получили благоприятное развитие, основание для наших будущих действий положено впечатляющее. Он говорил: о намерении слегка скорректировать правовую систему, чтобы уравновесить бремя налогов; о необходимости более согласованно действовать не только на континенте, но и на мировой арене, о необходимости пересмотреть социальную сферу. Яспер слушал; соотносил с тем, на что не обращал достаточного внимания — его голову всегда занимали совсем иные темы. Ему не нравился Дейкстра — и Яспер ничего не мог поделать; вблизи куда больше, чем когда он знал его только по выступлениям, по отголоскам его решений. Яспер допускал, что причина неприязни — в том, что они слишком похожи. Дейкстра, как и он, громадное удовольствие получал оттого, чтобы взбираться наверх. Куда интересней ему жилось, когда этот путь усложнялся самыми разными препятствиями, ничто не радовало его больше, чем хорошая схватка. Сейчас, когда он был почти уверен в печальных последствиях для своей карьеры вот этого вот сражения, в которое ввязался, хотя ни вызова открытого не получил — не считать же за таковой снисходительные речи генерала Давода и пары других высших офицеров, – ни значительного шанса для победы не увидел, более того, не смог бы определить, как ни думал, что есть победа, – сейчас он не мог ничего поделать — жил сражением, адреналином, который вкачивался в его кровь в колоссальных количествах — эндорфинами от понимания, что противники у него грандиозные, но он — он их достоин. Дейкстра, дьявол его побери, отлично понимал его. Точней, понял бы, вздумай он поиграть в приятельство, реши Яспер принять его приглашение и чуть открыться. Поговорить о том о сем, о великих целях и тяжелых и почетных путях, ведущих к ним, и так далее. Но Яспер никогда не принял бы предложение приятельствовать с Дейкстра; едва ли Дейкстра даже предполагал такую возможность. Их судьбы были, наверное, похожи только в одном — в настойчивом стремлении к цели. Параллельными им не стать, не совпасть — тем лучше для обоих. Неизвестно, зачем Квентину Дейкстра понадобилось снизойти до майора Яспера Эйдерлинка — не самой значительной фигуры в игре, ведшейся не без поддержки Дейкстра и для его личного успеха; но он был удовлетворен встречей с ним, рассчитывал, что смог привести аргументы, которые могли оказаться достаточным стимулом, возможно, и платой. Поэтому Яспер был удовлетворен встречей, что не мешало ему неприязненно относиться к человеку Квентину Дейкстра — оный был не очень похож на общественного деятеля, политика и будущего главу Лиги Квентина Дейкстра. Что им всем светит в будущем, не обсуждалось. Это была еще одна операция, которую следовало выиграть любой ценой. Сначала, пока Яспер, и Идир, и еще несколько человек, знавших друг друга давно, но не так чтобы достаточно близко, присматривались, приценивались, примет ли другая сторона их точку зрения — необходимость выступить против командиров. Это предварялось многими часами рассуждений о долге и ответственности, о порядочности и будущем народа, об идеальном политике и идеальной политике, и прочая, чтобы убедиться, что другие видят то же — но это малая проблема, в этом как раз не сомневались. Нужно было удостовериться, что и собственное отношение к сложившейся ситуации было похожим. Решительно действовать — это давно было привычкой, загвоздка за тем, как именно. Во имя чего. Поэтому немного философствований на начальном этапе не мешало. Потом, определившись, что и как делать, рассуждения об абстрактных благах были отброшены за ненадобностью, осталось одно намерение: действовать. Они действовали — Яспер и остальные. Определяли непосредственного противника, степень его подготовленности, осведомленности и решительности, просчитывали его возможные действия, свои контрдействия, так, чтобы при минимальных затратах и как можно более незаметно заблокировать их. Одним глазом следили за новостями; Яспер — так особенно, пытаясь разглядеть за очевидными событиями, оглашавшимися во всех СМИ, маневры третьих сил. Особенно после встречи с Дейкстра, особенно после осознания своей незначительности на фоне уже развернувшегося на всем континенте — во всем мире противостояния. Из-за своего сомнительного статуса Ясперу и другим приходилось действовать исключительно осторожно: попадешься на глаза не тем — что с учетом чрезвычайного положения в лигейских кварталах, в городе, стране и по всей Африке было очень просто, могло произойти случайно, просто потому, что часовой нашел твою физиономию подозрительной, и группа лишается значительной части личного состава, а плюс к этому материальных и не только возможностей, которые у каждого значительно выходили за рамки служебных; и ладно бы только это — но осечка привлечет внимание противника, и бить будут по Дейкстра, по его помощникам, по самим заговорщикам совсем с другой стороны. Со временем все отчетливее становилось, насколько тщательно Дейкстра опутал своей сетью административные кварталы. Яспер не хотел, а одобрительно кивал. Казалось: мегакорпы каждый по отдельности — могущественная сила, обладающая колоссальным бюджетом, как бы не соотносимым с ВВП нескольких не самых бедных стран, несокрушимая сила, не искусством, так своей мощью способная подавить любое мало-мальское сопротивление, – и при этом проигрывали сражение за сражением. Во всех странах, чьи правительства были относительно стабильными, где не происходило перемен в руководстве, не случалось захватов власти, а сепаратистам быстро затыкали рты, – иными словами, на добрых девяноста процентах территории — мегакорпы методично вытеснялись отовсюду. Если проследить на карте, где они теряли контракты, подряды, возможность участвовать в общественной жизни через собственные фонды, можно было заметить, как изменились зоны их влияния — от впечатляющего «везде» до удручающего «нигде». Стоило оглянуться на два года назад, чтобы отметить нараставшую тенденцию: тогда мегакорпы изматывали исками всех, до кого могли дотянуться. Гражданскими прежде всего, стоившими огромных денег, задействовавшими элитнейших адвокатов, обладавшими свойством растягиваться на десятилетия, имевшими тенденцию портить репутацию — для тех, кому важна была именно она, но и благоволение начальства — высшая награда, а его утрата – смертельный приговор. До этого подобное случалось, но исключительно редко, и масштабы у подобных исков были куда меньше, хотя огласка в СМИ примерно соответствовала. Затем — невесть откуда бравшееся упрямство властей. Теперь — коренным образом изменившаяся ситуация. Уже открыто говорили о том, что нужно было всего ничего — чтобы компания учреждалась на неместные деньги, чтобы против нее возбудили какое-нибудь дело. И практически все мегакорпы, их филиалы или дочерние компании находились на той или иной ступени судебного разбирательства. Странное дело: местные инфоканалы горланили об ущемлении прав, о пренебрежении правом на свободное предпринимательство, о нарушении экономических свобод — что угодно, что подсказывали адвокаты, спичрайтеры и PR-отделы и что допускали редакции самих инфоканалов; на мировом уровне на это обращали куда меньше внимания, потому что там были свои заботы. Сами же власти предпочитали не привлекать внимание к своим действиям; приходилось присматриваться, общаться со знакомыми, чьи знакомые были вхожи в определенные круги, чтобы узнать, что полиция не знает отдыха, что прокуроры работают чуть ли не круглосуточно, что всевозможные финансовые и налоговые инспекции забыли, что такое отдых — что с механическим постоянством суды отправляют в тюрьмы всех мало-мальски значимых людей в мегакорпах, до кого смогли дотянуться. Ради интереса можно было проследить, как связаны те, кто отправляет этих бедолаг в тюрьмы и, скажем, Квентин Дейкстра; цепочка была достаточно длинной, но связь существовала практически всегда. Единственным развлечением, которое позволял себе Яспер — если это можно было так назвать — были непрекращающиеся разговоры с Амором. Точнее, это был один разговор, невероятно растянувшийся во времени. Яспер упрямо возвращался к тому, с чего однажды начал, и Амор никогда не делал вид, что не понимает, о чем он говорит. Все так или иначе вращалось вокруг Дейкстра. Будущее гвардии, к примеру — острейшая необходимость ее реформы; будущее страны, континента, всего мира, будущее того лагеря, в котором Яспер был проездом несколько раз на пути из одной точки назначения в другую, а Амор — уже который месяц пользовался защитой, но все время оглядывался назад на деревню, которая давно перестала существовать, на Европу, которую давно перестал считать своим домом. В лагере следили за борьбой абстрактных сил, чьими воплощениями стали Дейкстра и в значительно меньшей степени Лиоско, с таким же напряжением, что и коренные жители: от того, кто победит, зависело их будущее. Будет это Лиоско, и об относительно удовлетворительном существовании можно будет забыть; если Дейкстра — можно будет перевести дух, продолжать жить, делать вид, что надеешься на мирное будущее. Яспер допускал, что это слишком оптимистичный взгляд на будущее, в конце концов, избавиться от конфликтов, то и дело разраставшихся в локальные войны, так и не удавалось, но и свести их к былому уровню, которым так просто было пренебрегать, тоже могло получиться — Дейкстра обещал, он был намерен это сделать, уже были заметны знаки его решительности. И тема, о которой они оба предпочитали не говорить: то ли из суеверного страха — поговоришь, предположишь, выскажешь пожелание, а Высшая Сила, местные ли божки, Провидение или кто-то — что-то еще решит, что ты слишком самонадеян, и накажет, – это каждый из них. И они вместе. Кажется, Амор сменил тот дряхлый комм на нечто поживей, пошустрей. По крайней мере, его изображение было чуть больше приближено к настоящему отцу Амору, как Яспер помнил его. Кажется, Амор худо-бедно поправился; его лицо было не таким изможденным, кожа выглядела поздоровей, глаза блестели. Отросли волосы — или он, по доброй привычке, которую, как выясняется, очень хорошо помнил Яспер, – как в былые времена, не обращал внимания на их длину. Даже улыбка — любимая, желанная, успокаивающая, рассеянная, неосознаваемая самим Амором — возвращалась на его лицо. Он подтрунивал над Яспером — тот не мог найти в себе достаточно сил, чтобы привычно брюзжать на него. Амор хмурился, осторожными вопросами, мягкими и незначительными на беглый взгляд, похожими на беспокойно касавшиеся руки кошачьи лапки, вызнавал, что именно опечалило Яспера на сей раз — тот иногда разражался яростной тирадой о какой-то предположительно мелкой неприятности, оказавшейся в состоянии значительно испортить ему жизнь; иногда он предпочитал перевести разговор куда-то в сторону, например, на проблемы самого Амора. Что-то еще изменилось. Ясперу никогда не было так сложно не обращать внимания на то, что Амор существовал где-то далеко, но всегда досягаемый. Он слишком часто проверял сообщения от Амора, настолько, что становился все более недоволен собой. И снова проверял комм, оправдывая это сотней поводов: лагерь Амора был слишком близок к последним локациям вооруженных действий; до Яспера дошли слухи о диверсии рядом с другим миротворческим лагерем, точно так же спонсируемым европейскими фондами — а ну как диверсий было несколько и лагерь Амора точно так же пострадал, а до него докатилась информация только об одном; преторийский епископ неожиданно произнес страстную — непривычно для него живую — речь, в которой долго, пространно, общо, но для посвященного вполне определенно обличал пороки власть имущих и самый главный из них, властолюбие, ради чего некоторые кандидаты готовы идти по головам, подставлять других, честных и благородных, бороться грязно и ставить на карту все, а самое главное — судьбы и жизни людей, и в африканских епископатах как-то вдруг громко заговорили о том, чтобы определиться со своим собственным путем, а не подчиняться во всем клике престарелых святош, не знающих ничего, кроме тех древних каменных стен в крошечном европейском псевдо-государстве и каких-то абстрактных тысячелетних традиций. Это было любопытно — настораживающе — подозрительно — выразительно и красноречиво, это было симптоматично. Все это непременно нужно было обсудить с ним. И они обсуждали: настроения внутри церкви, странные, незаметные на первый взгляд связи между кардиналами и Лиоско — мегакорпами — епископами; те изменения, которые становились все более очевидными и подозрительными, и некоторые действия со стороны высших церковных чинов, не находившие одобрения у простых священников, ставившие и Амора в очень сложное положение. Они обсуждали самые разные мелочи, а иногда просто обменивались короткими фразами, просто чтобы дать друг другу понять: я здесь, я слушаю, просто сказал достаточно и хочу помолчать. Ни один не спешил отключаться; ни один не торопился нарушать молчание. Сам Амор изменился. Яспер, к своему удивлению, понял, что не знал его толком. Был друг, на чьи надежные плечи всегда можно было сгрузить свои печали и сомнения, кто поддерживал в некоторых начинаниях, остерегался одобрять иные — симпатичный вполне объективно, иногда даже казавшийся привлекательным, допускавший флирт, но не поддерживавший его. У Амора были вполне определенные моральные принципы — устойчивые, стабильные и внятные, на которые ему самому было просто ориентироваться; у Амора были минимальные притязания, что Ясперу было трудно понять — в свое время. Амор был лучшим другом, которого Яспер хотел бы себе. Не приятелем — для этого нужны иные люди с иными личностями; Яспер, по большому счету, и против Сибе Винка ничего не имел с этой точки зрения. Но и Амора становилось все сложней низводить до простого «друг». Он был чем-то значительно большим, важным, существенным в жизни Яспера, и, благодаря событиям последнего года, его роль изменилась в иную сторону. Яспер хотел выговорить ему все свои сомнения, треволнения и решения, а сам не мог не думать: помнит ли он, как они ютились вместе на той узкой койке, больше похожей на лавку, в той душной каморке? Сам-то он помнил. Пытался проверить: осторожными вопросами, очень тонкими, очень многозначительными замечаниями, которые должны были оказаться понятными пожившему человеку, двусмысленными улыбками, комплиментами и прочими уловками из своего арсенала — Яспер Эйдерлинк все-таки любил это дело, как любил политику, и, как ни крути, что такое флирт, как не политическая кампания, рассчитанная на микроаудиторию — одного-единственного человека? Он обнадеживался, когда Амор откликался на флирт, парировал, понимающе ухмылялся скользковатым шуткам и намекам — смотрел на него особым, потемневшим, пристальным и самую крохотную, возбуждающую малость тоскливым взглядом. Амор все-таки помнил куда больше, чем показывал; Яспер рассчитывал на большее — правда, не мог даже предполагать, когда оно наступит. Но у Амора — отца священника — тоже была своя карьера, что бы амбициозный — в прошлом — Яспер Эйдерлинк о ней ни думал. Он был подчиненным, как Яспер, давал обет, как и Яспер приносил присягу, он служил. Он подчинялся — был обучен — начальству; это смирение лежало в основе его службы. И это Яспер понимал, сам знал, что это такое — подчиняться приказам, которые трудно принимать. Он вообще понимал Амора куда лучше, особенно когда он неожиданно зло отозвался о каких-то махинациях кардинала Привеля. – Я не хочу знать, на что они рассчитывают — на австралийские деньги, что ли? – хмуро признавался он. – Сначала он с Юстином убирается из страны и с континента, якобы чтобы посвятить некоторое время созерцанию, а затем появляется эта книга. Всевышний, Яспер, я знаю, на что способен отец Привель, я знаю, на что способен Юстин, они многословны, но литературно — они нуждаются в очень жестком редакторе, и даже тогда нет гарантии, что результат будет достойным, потому что отец Привель твердолоб, как и положено кардиналу... – Старому хрену, – поправлял его Яспер. – Упертому, самодовольному, напыщенному старому хрену, который любит красиво жить. Амор мялся — и соглашался, к его удовольствию. – Я выслушал ровно две минуты какой-то его проповеди, – продолжал Яспер. – Уже не помню, по какому поводу. Наверное, просто любопытство. Он говорит красивые слова, но они совершенно не связаны в мысли. Мне очень жаль, Амор, что тебе приходится выслушивать тот бред на постоянной основе. – У него хорошо поставленный голос и впечатляющий музыкальный талант, – неожиданно ухмылялся Амор, – если не вслушиваться, то можно просто наслаждаться мелодикой. Его кривоватая усмешка, лукаво прищуренные глаза, голова, склоненная набок в мальчишеском жесте — и Яспер забывал еще и слова его слушать. Он просто смотрел на его изображение и думал об одном — о тех часах вместе, о жаре тела, замечательной, откровенной близости, одновременно вдохновляющей и изнуряющей. Но Амор продолжал, и Яспер снова слушал. – … эти сложные построения, по которым выходит, что если нельзя, но правильно выбрать идеолога, то можно, и служить нужно правильно выбранному господину, а его правильно выбирают как раз кардиналы... и я оказался не просто на плохом счету, в черном списке просто потому, что за меня ходатайствовали из Европы. Амор оказался в сложной ситуации — ему приходилось подчиняться не одному, а целым двум главам: местному, нигерийскому, но и европейскому, потому что лагерь формально подчинялся двору европейского кардинала, функционировал на деньги европейских фондов и по неместным же правилам. Это ставило Амора в сложное положение: формально сценарии службы были похожи, не считая разницы в мелочах. Формально же политика разных кардинальских дворов должна была быть максимально схожей, и ей же подчинялись епископы, а им, в свою очередь, простые священники вроде Амора. Но на деле выходило: что хорошо для европейского епископа, совершенно не подходит священнику без прихода в африканской глуши, а предполагаемое сотрудничество с европейскими клериками зарождало очень сильные сомнения в его благонадежности со стороны его епископа. – Я хочу служить, считаю нужным, и в этом нуждаются люди здесь, – невесело признавался Амор. – Знаешь, сюда приходят из совершенно далеких провинций — заслышали, что есть священник, и готовы даже пешком приходить. Это невероятная ответственность, Яспер, Альба насторожена, и Тим относится к этим потокам с очень большим подозрением. Сам понимаешь, – он пожимал плечами. – И я понимаю. Тим — Йонкер — очень частое имя в рассказах Амора, вызывавшее у Яспера сильное разлитие желчи. Очень хотелось взять ублюдка за грудки и потрясти как следует. Он смел угощать Амора кофе куда чаще, чем требовали самые вольные правила приятельства, давать советы на самые разные темы, включая пенсионное страхование и акции каких-то странных компаний. Он смел обсуждать с Амором политику — он был куда лучше осведомлен о делах внутрицерковных, чем Яспер, и поэтому у них с Амором могли проходить многочасовые дискуссии на самые разные околоцерковные темы, не в последнюю очередь благодаря тому, что они оба обитали в одном лагере. Яспер не знал Йонкера достаточно близко, чтобы делать какие-то заключения о его личных качествах, но это не мешало не любить его страстной, субъективной и агрессивной — вполне в духе Яспера — нелюбовью. И точно так же Яспер предпочитал не высказывать Амору своего негодования: не понял бы, но мог оскорбиться — опечалиться. Нехорошо. И последствия у этого могли быть самые неприятные для Яспера. – … отказать в простых вещах. Когда они несут за тридцать километров новорожденных детей, я не могу не крестить их, я священник, и эту печать с меня не снимет никто, только Всевышний. Но они могут запретить мне служить. Юстин предупреждал, что ситуация складывается сложная. Я живу в этом лагере и не могу не произносить молитвы за его покровителей, понимаешь? Это вызывает неодобрение моего епископа. Я произношу молитвы за моего епископа, и Альбе мягко, но недвусмысленно пеняют на это. Мне вообще странны все эти вещи, которые творятся на самом верху. Темы проповедей, которые утверждает кардинальский совет — эти речи, которые сами кардиналы публикуют, и эта убогая книга Привеля, Яспер — нехорошие вещи там творятся. Великое Объединение заняло сколько там — тридцать лет и до сих пор не закончено, но его отменить — дело нескольких собраний. Боюсь, к этому идет. Зачем им это, зачем? – Помнишь, кто-то сказал, что лучше быть первым в провинции, чем вторым в Риме, – морщился Яспер. – Кто только это не говорил, – легкомысленно пожимал плечами Амор. – Очевидно, нынче Рим еще менее привлекателен, чем тогда. – Или для некоторых, – поправлял его Яспер, улыбаясь: Амору плевать что на Рим, что на Йоханнесбург. Он просто хотел заниматься своим делом, хотя и считал, что оно второ-, если не третьестепенно по сравнению с другими — врачей, терапевтов, социальных работников, самих людей, оказывавшихся в лагере, которым, несмотря на всю поддержку, все-таки приходилось самостоятельно сражаться со своими демонами. Просто потому, что это всплывало в разговорах с Амором и, кажется, должно было определить — изменить — его судьбу, Яспер тоже присматривался к тому, что происходило во всех этих кардинальских советах, в отдельных епископских дворах, чем была жива церковь в Африке и что это могло значить для Дейкстра и Лиоско — его кукловодов. А церковь не любила Дейкстра. Предпочитала Дюмушеля, была замечена в добром отношении к Лиоско, а уж насколько устойчивы ее связи с мегакорпами, судить можно было по косвенным признакам, но вполне уверенно. Что ни благодарность в адрес жертвователей, то либо мегакорп — его дочерняя корпорация, либо менеджеры из высших оттуда. Соответственно в любых речах любых высших чинов церкви звучало одобрение в адрес Дюмушеля и Лиоско, и очень отчетливый скепсис в адрес Дейкстра. После выборов настрой церкви поутих, но кардиналы все так же приятельствовали с Лиоско и не стремились высказать свое почтение будущему главе Лиги. И, признавал Яспер, чуть присмотревшись, в Европе на демарши церкви внимание обратили бы, но не придали особого значения — там другие принципы функционирования общественного мнения, иначе определяются значимые для отдельного человека факторы. В Африке церкви были силой, с которой нельзя было не считаться; некоторые проповедники были популярней эстрадных артистов, а когда человек способен собрать живую аудиторию в десятки и сотни тысяч человек и еще несколько миллионов непременно будут слушать его в сети в режиме реального времени, следовало относиться к ним с соответствующим вниманием. Определить, какой именно вклад внесли церкви таких популярных проповедников в общую сумятицу, было сложно; в некоторых аналитических записках, до которых Зубару допустил Яспера, вполне однозначно указывалось на их связь если не с топ-менеджерами мегакорпов, то с их африканскими представителями точно, и эти же проповедники слишком агрессивно выступали против политики дряхлых святош далеко за морями. Они казались Ясперу теми глупцами, кого используют в качестве рупора их какие-то скрытые пока силы, чтобы проверить, как публика отреагирует на кое-какие изменения. В принципе, если прикинуть: учитывая беспокойства, характерные для Африки последних лет, будучи уверенными, что эти беспокойства продлятся еще не один год, а верховные власти очень долго будут заняты закулисной борьбой, чисткой рядов и просто приведением политической арены в порядок, трудно было представить лучшего времени, чтобы заполучить независимость. Зачем это было нужно — неизвестно; Амор мог рассказать, наверняка изучал историю церкви, а с ней непременно — историю расколов. Возможно даже, что Ясперу было бы любопытно; с другой стороны, что-то подсказывало ему: формальные причины наверняка были связаны с догматами. Неформально: желание оказаться первым. Пусть не в Риме, но на самой вершине пирамиды. Практически это решение мало когда стоило усилий, ради этого прикладываемых; субъективно же — еще как. Кроме того, Дейкстра, заняв законное место главы Лиги, мог приняться за очень последовательную кампанию, направленную на всемерное ограничение влияния церкви: потому, что не собирался терпеть эту непроницаемую для стороннего взгляда, своенравную и очень могущественную силу; потому, что был всерьез задет, что она поддерживала Дюмушеля, приятельствовала с мегакорпами и Лиоско, предпочитала поддерживать их все время до выборов и даже после них возносила молитвы за этих типов, поминая Дейкстра вскользь и формально, не скрывая нисколько, что не считает его достойным. Даже если это задевало Дейкстра чуть меньше, чем необходимо для долгой и последовательной мести, направленной на максимальное ослабление противника, он все равно примется, скорее всего, за воспитание церкви: чтобы не зарывалась, знала свое место. Не нужно быть безмерно одаренным, чтобы сбрасывать со счетов такое развитие событий; необязательно было знать Дейкстра лично, чтобы допустить, что он будет действовать именно так. Он уже принялся за ограничение привилегий церкви; он едва ли остановится, даже если совет кардиналов публично проклянет его — Дейкстра мог оказаться скептиком в достаточной степени, чтобы равнодушно пожать плечами и продолжить свое дело. И средние этажи властных структур уже начали последовательно ощипывать церкви: там обвинили в антигосударственной деятельности, там — в налоговых преступлениях; там — епископа вызвали на допрос в прокуратуру, и по невероятному совпадению (и разумеется, «источники» внутри прокуратуры были совершенно ни при чем) когда епископ прибыл туда, его встречали десятки съемочных групп, а пресс-секретарь прокуратуры случайно обмолвился, что его «пока» допрашивают как свидетеля. Еще где-то — обвинения в злоупотреблении Законом о поддержке церквей привели к его радикальному пересмотру и массовым обвинениям, а апелляция в Верховный суд Лиги привела к отклонению иска: мол, национальное законодательство, национальные проблемы — вне компетенции Лиги, что, по большому счету, на добрых два года связало церкви по рукам и ногам. Благотворительные учреждения церквей буквально с микроскопом проверяли лучшие аудиторы Лиги; даже не найдя ничего достойного уголовных дел, они оставляли бесконечный список того, что нужно было изменить, и часть из требований была неисполнима в принципе, но отказ исполнять их привел бы к слишком значительным штрафам. Это могло остаться на уровне редких случаев — показательной порки; это могло принять систематический характер — все зависело от церквей. Но что становилось, пожалуй, очевидным: местный совет кардиналов, кажется, всерьез рассматривал это время перемен, чтобы образовать новую, границами совпадавшую с континентом ойкумену — уже не с другими христианскими и псевдохристианскими церквями, а с типичными для Африки религиями, будь то язычество, ислам, магия или что угодно еще. Пока еще нужно было серьезно прочесывать сеть в поисках соответствующей информации. Но это могло измениться. Что, однако, встречалось на информационных платформах очень часто: противостояние интернациональных мегакорпов и властей на самых разных уровнях. И власти были изобретательны. Перед ними, помимо прочего, стояла непростая задача: достичь целей, поставленных перед ними, максимально благопристойным образом. Цели были громадны, способов, как выясняется, находилось много десятков. Удивительным было даже не то, что власти отваживались на открытое противостояние мегакорпам — малое достижение, народ в один голос заявлял: давно пора; даже не то было удивительным, что при Дюмушеле, все еще восседающем в президиуме, допускалось невероятное — вполне успешные диверсии против мегакорпов. Примечательным оказывалось, насколько согласованно действовали все уровни. «Тонарога» разрывалась между десятками исков в разных странах, ей грозил грандиозный процесс в Высшем хозяйственном суде, все фонды, которые она поддерживала, проверялись финансовыми службами — но мало этого, адвокаты из Европы вынуждены были вести процессы из Европы: часть из них лишили виз по формальным, но важным признакам, части из них визы не выдали. Попутно лицензий лишились несколько адвокатских контор в Африке — мелочно, но эффективно. В похожей ситуации оказывалась КДТ, но ее филиалы в Африке медленно, но верно разрывали в клочья люди из военной полиции. Двум корпорациям «Астерры» предложили свернуть всяческие дела и убраться восвояси; «Эмни-Терра» отдавала миллионы, чтобы не выиграть — максимально затянуть и запутать процесс об экологических диверсиях. Дюмушель потел, объясняя что-то невразумительное о гражданском обществе и последовательном воплощении на деле принципов приоритета права, равенства перед законом и прочая; теоретики права перемещались из одной передачи в другую, из панельной дискуссии за круглый стол и многословно и выспренно обсуждали эволюцию и преемственность разных отраслей права в конгломерате отдельных государств, их унификацию, и прочее бла-бла, чтобы непременно вспомнить какой-нибудь громкий процесс и сказать торжествующе: «Вот как это действует! Мы на правильном пути». Лиоско давал интервью за интервью: предпочтительно не-африканским СМИ, в которых с сожалением рассуждал о том, что жалеет о невозможности воплотить в жизнь свои представления о реструктурировании государственности в Африке — первые пять-шесть минут; он ограничивался общими словами и декларациями, которых было полно в его предвыборных речах. И затем он снова соскальзывал в отчаянную, агрессивную, мелочную критику Дейкстра. Поговаривали, что за право опубликовать мемуары о его кампании отчаянно бились на аукционе несколько прогрессивных издательств в Европе и Америке. Пара второстепенных либеральных каналов в самой Африке упрямо приглашала его в качестве эксперта, хотя злословы с первостепенных либеральных инфоплатформ намекали, что рейтинги у его выступлений, как бы это помягче, близились к нулю. На персональной странице Дюмушеля висели его планы на ближайший год — читай после отставки. Насыщенные планы. Он собирался давать лекции на многозначительные темы вроде «Демократия и будущее», «Будущее демократии», еще несколько циклов лекций, обозванных в том же духе. Все они должны были проходить в местах с громкими и многословными названиями и впечатляющим количеством звезд. Ради любопытства Яспер поинтересовался стоимостью места участника, а также номера гостиницы и присвистнул. Флегматичный Идир начал считать, сколько лет им нужно собирать на один такой цикл лекций. – А самое главное, на кой нам это нужно, – лениво произнес кто-то. – Чтобы ты по-прежнему не знал, какая разница между демократией и будущим, но рассказывал об этом с умным видом, разумеется, – пробормотал Яспер. Идир ухмыльнулся, но продолжил расчеты. Затем сообщил, что выходит: не меньше трех лет, и питаться воздухом, разумеется, за сомнительную честь говорить о такой серьезной теме все те же глупые вещи, – и почтительно склонил голову в сторону Яспера. Квентин Дейкстра не объявлялся нигде. Он не давал интервью, не выступал по инфоканалам, не появлялся на крупных мероприятиях; изредка и сильно постфактум появлялись коротенькие сюжеты: он посетил какой-то приют, пообщался со студентами, навестил солдат-героев в клинике. Никогда в прямом эфире, только в записи, никогда в крупных заведениях, никогда в излюбленных местах, используемых многими видными деятелями, чтобы напомнить о себе. Но Яспер получал крайне скудную информацию о том, куда он пойдет — через третьи руки, никогда напрямую, всегда так, чтобы времени было в обрез — только прибыть туда и чуть-чуть осмотреться. Места, словно в соответствии с пожеланиями Яспера, выбирались неприглядные, расположенные в районах с хорошей коммуникацией, но так, что найти их было не очень просто — нужно было хорошо знать местность. Яспер и его сослуживцы отправлялись туда, переглядывались с официальными охранниками Дейкстра, делали вид, что незнакомы, а сами просто праздно шатаются. Следили за тем, как из машины выгружали растерянную съемочную группу — отбывали до следующего раза. Затем просматривали кадр за кадром, секунду за секундой все видеоматериалы, которые успели сделать за время пребывания в близости от него. Десятки людей, попавших в кадр, казались им подозрительными, несколько — очень подозрительными; были такие, кто присутствовал практически на каждой из вылазок Дейкстра. Они обменивались сведениями с его людьми, и каждый раз не Яспер, так кто-то другой как бы вскользь замечал, что и к тем орлам тоже не мешало бы присмотреться, ведь кто-то из ближайшего окружения сливает сведения кому-то неопределенному, тому, кто как раз и посылает этого, этого и этого. До инаугурации оставалось полтора дня. Словно в насмешку над здравым смыслом и инстинктом самосохранения, Квентин Дейкстра и его партнерша отправились на юбилей реабилитационной клиники для подростков, в которой она начинала свой путь — сначала как клиент, затем — помощник, потом — на своем первом месте работы. Место было вроде уединенное, но открыто, казалось, всем ветрам. – Хуже места они подобрать не могли, сука, – шипел Сумскват, обходя территорию клиники. Он замер, словно любуясь сквером. – На третьей скамейке отсюда, видишь? – Они даже не скрываются, – в привычной своей меланхоличной манере заметил Идир. – Наверное, билеты в кармане, деньги на счету, оружие у охотников на них заряжено. – Да ты поэт, Тарук, – огрызнулся Сумскват. Шумно и неубедительно вздохнул, явно работая на публику: – Какое прекрасное утро. Яспер хрюкнул. Сумскват обиженно фыркнул. Съемочную группу довели до машины и увезли восвояси. Дейкстра и Шидимма Акосуа вышли из здания приюта, на крыльце постояли с директором, прощаясь. К приюту неторопливо подъехала машина, и это очень не понравилось всем. Яспер пошел к крыльцу, указал Дейкстра глазами на дверь и практически вдавил его внутрь. Затем он тащил его и Шидимму к машине, стоявшей в соседнем квартале; он сунул их на заднее сиденье, Идир неторопливо вылез с водительского сиденья, осматриваясь, и Яспер нырнул внутрь. Затем он вез их к дому, и Дейкстра спокойно — успешно маскируя напряжение – отдавал по комму распоряжения. Рука Шидиммы лежала на его бедре, время от времени поглаживая в привычной ласке, сама она смотрела в окно с невозмутимым видом, словно ей все это было привычно. Дейкстра опустил комм, похлопал ее по руке, шумно вздохнул; она флегматично повернулась к нему, улыбнулась и спросила: «Ужинаем дома?». Яспер замечал и это, помимо взрыва и выстрелов далеко сзади, машин охраны, возникших просто из ниоткуда, полицейских минибусов, уже ехавших в сторону приюта, коротких переговоров в интеркоме. И удовлетворенно думал: хрен вам.