Убийца соколов (The Hawk Killer)

Звук детского смеха вырвал Хиромасу из бесконечной череды спутанных мыслей. Голова у него болела, пульс в висках грохотал с яростью барабанов на императорской процессии, во рту стоял кислый привкус вина. Несмотря на все свои прекрасные одежды, он чувствовал себя таким же неопрятным, как в день первого прибытия в столицу. Снаружи младшие дети господина Тонаги с визгом носились друг за другом по двору, и их пронзительные вопли отдавались в больной голове Хиромасы. Он застонал, потирая виски, будто это могло уменьшить боль. Рядом с ним отсыпались после ночной попойки другие гости. Хиромаса узнал старшего помощника министра Народных дел и начальника Управления дворцовых кладовых, а так же нескольких господ из Военного ведомства. Зал был наполнен вонью перегара, пота и других неприятных запахов, и Хиромаса кое-как поднялся на ноги, взял свою накидку и вышел на энгаву. Солнечный свет резал глаза. Хиромаса дошел до садового мостика и облокотился на перила, уставившись на бегущий внизу ручей. Дети не обратили на него никакого внимания, но их няня и парочка служанок прикрыли лица рукавами и принялись посылать ему застенчивые взгляды, пересмеиваясь друг с другом. Хиромаса надеялся, что он вчера не выставил себя в дурном свете, заигрывая со служанками в этом доме, и не пытался спьяну ухаживать за дочерьми господина Тонаги. Он смутно припоминал, что они присутствовали на пиру в самом начале, сидя за ширмой, помнил свои неловкие попытки проявить обходительность, но после этого момента память ему отказывала. Званый ужин, который, как думал Хиромаса, был устроен в его честь, оказался празднованием дня рождения одного из сыновей Тонаги. Хиромаса сказал себе, что повод не так уж и важен, главное — возможность познакомиться с влиятельными людьми, но когда сын Тонаги нагло потребовал подарок, Хиромасе пришлось снять верхнее темно-фиолетовое платье из узорчатого шелка и вручить его молодому человеку. Конечно, это означало, что Хиромаса всю оставшуюся часть торжества был самым прискорбным образом одет только в нижние платья, что лишь подчеркивало его деревенскую неотесанность. Не то, чтобы это имело значение; когда гости осушили чашки по второму кругу, они перестали отпускать колкие шуточки насчет провинциальных дворян и потребовали музыки и песен. Хиромаса воспользовался возможностью, достал Ха Футацу, исполнил несколько модных при дворе песенок и закончил мелодией, сложенной в доме Сэймэя. Все хвалили его талант и подливали ему вино. Хотя Хиромасе было приятно их внимание, он чувствовал себя сбитым с толку. Менее недели назад он был никем, а сейчас он вдруг стал желанным гостем на празднике у самого старшего по рангу члена семьи. Когда час Овцы подошел к концу, Хиромаса попытался уйти, но Тонага настоял, чтобы он остался. Думая об ожидающих его Сэймэе и сикигами, Хиромаса повторил, что хочет отправиться домой. Тонага посмотрел на него с вежливым удивлением: — Но разве твой дом не здесь? — Но… — заколебался Хиромаса, а остальные гости принялись кричать, чтобы он остался, просили еще сыграть на флейте. Не в силах разочаровать их, Хиромаса принял чашечку с вином и решил остаться еще ненадолго. — Но после часа Обезьяны я пойду домой. Как бы не так. Хиромаса не мог даже вспомнить, что он делал уже к середине часа Обезьяны. Он прикрыл глаза от слепящего солнца, отраженного от ручья, и уныло привалился к перилам. Что о нем подумал Сэймэй? Его грызло чувство вины. Он так и не повидался с Сэймэем даже на минутку с того неловкого недоразумения две ночи назад. Хиромаса прикусил губу. Он оказался плохим гостем и еще худшим другом. Наверное, он должен был хотя бы отправить Сэймэю записку с объяснениями, где он пропадал прошлой ночью. И сикигами наверняка о нем беспокоились. Ему даже думать было больно о том, чтобы причинить им хоть малейшее беспокойство. Он выпрямился и глубоко вдохнул, чтобы проветрить голову. Сегодня был день отдыха, и стояло раннее утро. Возможно, если он уйдет прямо сейчас, ему удастся вернуться в усадьбу Сэймэя до того, как ее обитатели проснутся. Хиромаса пошел искать дядю. Тонага все еще спал, поэтому, прежде чем уйти, Хиромаса написал ему короткое письмо с благодарностями. Никто не предложил ему повозку и не догадался одолжить лошадь, и Хиромаса отправился через весь город пешком. Утро было свежим, солнце приятно пригревало спину, и прогулка окончательно развеяла паутину похмелья. Он достал Ха Футацу и бодро зашагал, наигрывая бойкую и задорную мелодию, чем заработал сладкий пирожок и апельсин на завтрак от благодарной служанки, выглянувшей из ворот какого-то поместья. Его пальцы были липкими от сока, а воротники нижних одежд запылились от долгой пешей прогулки. Было жарко, и Хиромаса вспотел, продолжая свой путь по улице Омия. Оставив темную громаду дворца по левую руку, он уже собирался свернуть на улицу Нидзё, когда заметил знакомую воловью повозку без украшений, стоявшую у ворот Тайкэн. — Сэймэй! — радостно крикнул Хиромаса и, подобрав подолы одежд, бросился к направлявшемуся к воротам Сэймэю, не обращая внимания на то, какое впечатление он производит на стражей у ворот. Сэймэй остановился. В руках у него был бумажный сверток, а на лице — совершенно отсутствующее выражение. Он даже не улыбнулся в ответ на ослепительную улыбку Хиромасы, но был достаточно любезен, чтобы задержаться у ворот, пока Хиромаса, задыхаясь, вытирал взмокший лоб рукавом. Холодный и отчужденный, Сэймэй смотрел куда-то вдаль по улице Омия. — Я слышал, что вы получили назначение на должность императорского сокольничего. Поздравляю. Хиромаса поморщился, чувство вины отдалось в груди гораздо больнее, чем колика в боку от бега. — Я хотел извиниться. Не только за прошлую ночь, но и за предыдущую. Сэймэй посмотрел на него с легким любопытством. — В самом деле? — В его словах было столько же тепла, сколько в осеннем ветре накануне заморозков. — Пройдемтесь со мной, Хиромаса. Хиромаса последовал за ним через ворота Тайкэн. Сэймэй шел быстрым шагом, и Хиромаса потрусил рядом, пытаясь собрать воедино все свом извинения. — Я прошу прощения, что не предупредил вас письмом о моем отсутствии прошлой ночью. Мой дядя настоял на том, чтобы я пошел к нему на банкет, и у него было ужасное вино и важные гости, и я играл им на Ха Футацу, а потом было еще больше вина, и вино было на самом деле дрянное… Он отважился бросить взгляд на Сэймэя и увидел отблеск веселья. Вдохновленный, Хиромаса продолжил: — Я пытался уйти, но Тонага велел мне остаться. Пир был ужасно скучный, а вино — худшее из всех, что я когда-либо пробовал, и мне правда очень жаль, Сэймэй. Это было сплошное мучение, так что, пожалуйста, не гневайтесь на меня слишком сильно. Сэймэй отвернулся, якобы откашлявшись в рукав, но его кашель подозрительно напоминал сдавленный смешок. Хиромаса придвинулся ближе. — И я очень прошу простить меня за предыдущую ночь. За то, что я… э-э… предлагал вам себя… Мгновенно укротив веселье, Сэймэй изогнул бровь. Самоуверенность Хиромасы несколько поблекла. Он понизил голос и посерьезнел, отбросив легкомысленность. — Я не хотел показаться вам неуклюжим и провинциальным. Я хотел произвести на вас впечатление. Я хотел… — он вздохнул и выпалил: — Вы старше и мудрее, и я чувствую себя неловко оттого, что у меня нет ничего взамен, чтобы отплатить вам за вашу доброту. Сэймэй презрительно фыркнул, но замедлил шаг. — Почему вы считаете, что за это обязательно надо платить? Хиромаса поднял руки в беспомощном жесте. — Да потому что это в порядке вещей. Даже в Мусаси, а здесь и подавно. Если… — добавил он пришедшую в голову нежелательную мысль, — если вы, конечно, не монах. — Я не монах, — усмехнулся Сэймэй. — Хорошо. Я имею в виду… это хорошо, — Хиромаса покраснел и сунул руки в рукава. — Я хочу предложить вам нечто большее, чем музыка. — Вашей дружбы достаточно. Хиромаса прямо и открыто посмотрел на него. — Но не для меня. Губы Сэймэя дрогнули. Он глубоко вздохнул и отвернулся, опустив ресницы и пряча глаза. Едва уловимый румянец тронул его скулы и тут же растаял. — Я… — он замолчал и посмотрел Хиромасе прямо в глаза, а потом улыбнулся, — я собираюсь нанести визит Его Величеству государю-иноку Ёдзэю. Не хотите ли присоединиться ко мне? — А? — Хиромаса обнаружил, что тянется вперед, будто завороженный золотым сиянием глаз Сэймэя. Золотые глаза? Хиромаса сморгнул и потряс головой. Его мысли на мгновение перепутались, потом он снова сосредоточился. — Сэймэй, не меняйте тему! Я пытаюсь извиниться и одновременно сказать вам, что я чувствую, а это трудно. Наверное, я должен был выразить это в стихах и длинном изысканном письме, а не стоя, как дурак, посреди дворцового двора. Сэймэй отступил, в изумлении глядя на него. — Как интересно… — Интересно? Я могу придумать много способов, чтобы описать эту ситуацию, но… — слова застряли у Хиромасы в горле, когда Сэймэй приблизился и прикоснулся длинными пальцами к его щеке, не давая отвернуться. — Посмотри на меня, — мягко приказал Сэймэй. — Посмотри мне в глаза. Хиромаса уставился на него. И снова золотая вспышка, щекочущая нервы, затуманивающая голову. Он издал недовольный возглас и отвел взгляд, странное тревожное ощущение соскользнуло с него, будто шелковые одежды, и растаяло. Снова поглядев на Сэймэя, он увидел, что тот смотрит на него с удивлением и недоверием. — Что? Что такое? — Хиромаса поднял руку, чтобы проверить, правильно ли сидит на голове его придворная шапочка. — Сэймэй, что я сделал? Сэймэй прижимал свой сверток к груди, сминая бумагу о черный шелк накидки. Он хмурился, будто в замешательстве, и выглядел растерянным. — Ты никогда не должен смотреть лисам прямо в глаза. У них есть сила — они могут заставить тебя все забыть. Это прозвучало, как глупая шутка, и Хиромаса рассмеялся. — Обещаю никогда не смотреть в глаза ни одной лисе, с которой могу столкнуться. Правда, это маловероятно, но раз ты… — Хиромаса запнулся, осененный догадкой. — Сэймэй. А полу-лисы тоже имеют такую же силу? — Да, — ответ прозвучал не громче вздоха. Хиромаса уставился на него. — Так ты и в самом деле… Сэймэй на мгновение прикрыл глаза. — Да. — И ты…— Хиромаса заколебался, гадая, было ли произошедшее несколько минут назад всего лишь игрой воображения — или нет. — И ты только что пытался заставить меня забыть? — Да, — Сэймэй вспыхнул и вскинул взгляд на Хиромасу, на его лице отразилось раскаяние и смущение. — Прости, Хиромаса. Я не должен был этого делать. Я не должен был даже пытаться. Это было ошибкой. И тут до Хиромасы дошло. — У тебя не получилось, да? — Да, — Сэймэй стоял с напряженно-прямой спиной, но все же сумел усмехнуться над собой. — И я не знаю, почему. Должно быть, ты невосприимчив к моей магии. Хиромаса радостно улыбнулся. — Но ведь это же прекрасно, правда? По крайней мере, теперь ты знаешь, что мое влечение к тебе настоящее и искреннее, а не вызвано лисьим колдовством. Сэймэй издал приглушенный звук. Хиромаса расценил это как согласие и хлопнул в ладоши. — Ну что ж, теперь, если приглашение посетить Его Величество государя-инока Ёдзэя все еще в силе, я был бы счастлив сопровождать тебя. Они двинулись дальше, и Сэймэй при этом выглядел слегка оглушенным, так что Хиромаса продолжал разговор за двоих. — Некоторые из соколов, о которых я буду заботиться, принадлежат Его Величеству государю-иноку Ёдзэю. Я был бы рад возможности побеседовать с ним о птицах… хотя, я уверен, что слишком небрежно одет для встречи с бывшим императором. — Государю-иноку будет все равно. — Сэймэй покосился на бледно-серый и белый шелка под черным придворным нарядом Хиромасы. — А что случилось с вашим фиолетовым узорчатым платьем? — Я был вынужден отдать его прошлой ночью сыну Тонаги в качестве подарка ко дню рождения. Молодой человек был просто невыносим. Единственное утешение, что этот цвет сильно старит его на вид и придает его лицу землистый оттенок. — Незначительная победа, — отозвался Сэймэй, снова начиная улыбаться, — хотя все равно приятно. Сюда, Хиромаса, не дело заставлять государя-инока ждать.