Убийца соколов (The Hawk Killer)

Прошло несколько недель. Хиромаса погрузился в свои обязанности при дворе, ухаживая за птицами императора и государя-инока. Он играл им на флейте и однажды принес вместе с ней Гэндзё на тот случай, если птицам больше понравится звук бива. Однако тетеревятник Его Величества возмущенно кричал все время, что Хиромаса музицировал на биве, пока тот не сдался и не вернулся к Ха Футацу. Вскоре старший капитан Киёми помимо чистки вольеров доверил Хиромасе кормить и натаскивать птиц. В первый раз выпуская в полет одного из императорских кречетов, Хиромаса дрожал от волнения. Птица была к нему добра и сразу же вернулась обратно, требуя лакомство, которое Хиромаса держал в руке. Во время второго полета кречет возвращаться отказался, и Хиромасу затрясло. Киёми приказал вынести другую птицу, и они продолжили упражнения, пока, в конце концов, кречет не прилетел обратно и не уселся на присаду, не выказывая никакого раскаяния за причиненные Хиромасе волнения. Киёми частенько стал просить Хиромасу доставить послания во дворец, иногда отправляя его в компании одного из сослуживцев более высокого ранга. Поняв, что таким образом Киёми пытается помочь ему познакомиться с людьми, имеющими власть и влияние, Хиромаса от всей души бурно благодарил его. Киёми лишь со смущенным смехом отмахнулся от его благодарностей. — Младший шестой ранг — это слишком мало для вас, Хиромаса. Вы заслуживаете намного лучшего. Кто-то из Великих министров наверняка оценит ваши способности и станет продвигать вас на более подходящую придворную должность, но до тех пор я намерен вовсю использовать ваши таланты в уходе за соколами. — Даже если я стану Главным советником, я все равно буду возвращаться сюда, чтобы поиграть птицам на Ха Футацу, — сказал Хиромаса. Киёми усмехнулся. — Из всех обещаний, которые я когда-либо слышал, ваше — единственное, которому я верю. Императорские сокола питались разной мелкой живностью, которую специально выращивали в столице и ее окрестностях. Господин Тонага, который продолжал принимать участие в судьбе племянника, оказался очень полезным, сведя Хиромасу с торговцами, которые продавали товар высочайшего качества. Хиромаса посетил каждого торговца лично и убедился в состоянии здоровья животных, задавал вопросы о том, на какой пище они были вскормлены, и самолично выбирал кроликов, перепелов, крыс и кур, которым было суждено стать кормом для императорских соколов. Тонага заявил, что в восторге от успехов Хиромасы, и подарил ему набор красивых красных лакированных коробов для хранения корма для птиц. Такое исключительное внимание к питанию в сочетании с успокаивающей музыкой вскоре дало свои результаты, и птицы стали выглядеть еще красивее, чем когда-либо. Министры прослышали о чудесах, творящихся на императорской соколятне, и стали отправлять туда слуг, чтобы разузнать секрет. Император приказал подготовить к охоте несколько лучших птиц, а после очень хвалил Киёми за его усердие и заботу. Киёми поклонился и сказал, что не имеет права претендовать на заслуги Хиромасы — и, таким образом, Хиромаса был представлен Его Величеству и имел честь впервые побеседовать с ним, как со своим родным дядей. Изменения заметили все, кто имел хоть какое-то влияние, и, начиная с этого дня, звезда Хиромасы при дворе начала неуклонно восходить. Со всех сторон посыпались приглашения. Каждый час ему приходили письма — одни с просьбами о помощи в продвижении по службе, другие с намеками на выгодные брачные союзы, но большая часть — с обычными предложениями случайных плотских связей. Хиромаса от всей этой суеты вокруг собственной скромной персоны был сбит с толку, и хотя ему говорили, что некоторые дамы и господа, ищущие его внимания, были очень привлекательными и более опытными, он жаждал общества лишь одного человека. С той памятной встречи у Ёдзэя Сэймэй продолжал держаться несколько отчужденно. Несмотря на постоянные уговоры и требования Тонаги, Хиромаса отказался покидать дом Сэймэя. Не стал он искать себе жилье и в городе, хотя несколько обедневших придворных предлагали ему свои усадьбы на улицах Нидзё и Сандзё. Всякий раз, когда Хиромаса освобождался от своих служебных обязанностей, он покидал дворец и проводил вместе с Сэймэем и пятью сикигами так много времени, как только мог. Он надеялся, что со временем Сэймэй оттает и позволит ему большую близость, но, хотя они ужинали вместе почти каждый вечер и сидели всю ночь на энгаве, попивая саке, пока луна не начинала клониться к горизонту, Сэймэй продолжал обращаться с Хиромасой, как с добрым другом, но не более. Это ужасно бесило. Хиромаса пытался намекать, сначала деликатно, затем совершенно прозрачно, но Сэймэй, казалось, ничего не замечал. Однажды ночью Хиромаса пришел в комнату Сэймэя и пожаловался на холод, не дающий ему заснуть. Вместо того чтобы предложить место рядом с собой в своей постели, чтобы они могли спать вместе, согревая друг друга, Сэймэй вручил Хиромасе несколько запасных одежд. От разочарования Хиромаса свалил их на свою постель и остаток ночи нещадно потел под ними. Было бы легче сдаться и принять ухаживания кого-нибудь из своих поклонников или поклонниц, но Хиромаса испытывал к ним немногим больше, чем вежливый интерес. Мысли о Сэймэе заставляли его дрожать от неудовлетворенного желания; присутствие Сэймэя делало его слабым, счастливым, нервным и полным уверенности одновременно. Никто другой даже близко не вызывал в нем такой привязанности. К тому же трудности лишь раззадоривали Хиромасу. Всего лишь несколько месяцев назад он даже представить себе не мог, окажется в столице и получит должность при дворе, но теперь у него было даже больше, чем он мог мечтать, больше, чем надеялась его матушка. Если он смог получить ранг и должность, почему бы ему не завоевать того, к кому стремится его сердце? В конце концов, его интерес не был полностью безответным. Сколько бы Сэймэй ни старался обращаться с ним как с другом, Хиромаса ловил бессчетное количество долгих задумчивых взглядов в свою сторону. Конечно, всякий раз, когда Хиромаса открыто и прямо встречал такой взгляд, готовый воспользоваться моментом, Сэймэй тут же отводил глаза, устремляя взор в сад, или звал одну из сикигами. Он никогда не казался взволнованным, но он так же никогда не позволял себе вернуться к той дружелюбно-игривой манере, с которой вел себя при их первой встрече. Хиромаса терпел, дожидаясь подходящего момента. Его надежды было достаточно, чтобы перенести то разочарование, с которым он возвращался в свою комнату и ложился в постель в одиночестве. Надежды — и воспоминаний о тех задумчивых взглядах вместе с драгоценной памятью об одном утре Пятого месяца. Тогда Сэймэй вернулся после еженедельного посещения государя-инока Ёдзэя, глаза его были черны от переполнявшей его скверны, а настроение всплескивало волнами то вверх, то вниз. Сикигами скрылись в северном крыле дома, а Хиромаса сидел с Сэймэем рядом, ничего не говоря, просто даря молчаливое утешение, пока не стемнело. То была ночь полнолуния, и Сэймэй вышел в сад. Он лежал на траве, впитывая очищающую энергию луны, пока скверна Ёдзэя постепенно покидала него. Не в состоянии уснуть, Хиромаса вышел на энгаву и наблюдал за ним. Некоторое время он играл на Гэндзё, касаясь струн с изысканной нежностью, так что музыка была едва слышна. В конце концов, он задремал, свернувшись рядом с бивой, и проснулся почти перед самым рассветом, обнаружив Сэймэя, склонившегося над ним близко-близко, с горящими глазами и распущенными волосами, разметавшимися по плечам, в одном лишь нижнем дзюбане, влажном от росы и облепившем тело. Они потянулись друг к другу, все так же молча, оба испытывая желание. Это был почти поцелуй. Хиромаса чувствовал тепло Сэймэя, слышал его дыхание — но затем Сэймэй отстранился, заголосили хором проснувшиеся птицы, а Хиромаса остался с ноющей болью в груди, вцепившись в Гэндзё. Вот это было воистину ужасное разочарование. К середине Шестого месяца у Хиромасы было уже не менее девяти бесед с Его Величеством императором, и он привлек к себе внимание нескольких видных дворян как с Левой, так и с Правой стороны. Великие министры отправили пажа-куродо с визитом в комнату Хиромасы во дворце. — Младший шестой ранг — это ненадлежащий чин для человека вашего происхождения, — сказал куродо, важно выпятив губы. — Их Превосходительства провели тщательное расследование касательно преступления вашего покойного отца и пришли к выводу, что, по зрелому размышлению, его наказание было более суровым, чем того требовали обстоятельства. И хотя решение Его Величества ныне покойного государя-инока Дайго отменить невозможно, и ваш покойный отец не может вернуть утерянный титул, Их Превосходительства надеются, что вы будете удовлетворены гарантией выдвижения вас на получение младшего четвертого ранга нижней ступени и должности старшего помощника министра при назначениях в следующем году. Когда эта новость разнеслась по дворцу, на Хиромасу обрушился еще больший поток приглашений, чем обычно. Люди из кожи вон лезли со своими настойчивыми поздравлениями. Ошеломленный таким вниманием, Хиромаса сбежал из дворца в тишину и покой дома Сэймэя. Дома его встретила Ива, приняла верхнюю накидку и принесла менее официальную одежду. Все еще изумляясь своей удаче, Хиромаса присоединился к сикигами в их зале и наслаждался их умиротворяющим обществом. Сирень и Шафран играли на кото, пока остальные вели беседы. Хиромаса заметил, что за последние недели сикигами значительно пополнили свой словарный запас, и женщины обменялись взглядами и улыбнулись. — Потому что вы с нами разговариваете, — сказала Сирень. — А Сэймэй разве с вами не разговаривает? — удивился Хиромаса. Сикигами захихикали. — Иногда, — ответила Сирень, — но не часто. Вместо этого мы читаем его настроение. Хиромаса моргнул. — Вы можете читать его мысли? Камелия, смеясь, прикрылась рукавом; глаза ее сияли. — Настроение, но не мысли. Мы можем сказать, когда он хочет поговорить и когда он хочет помолчать. До тех пор, пока вы не пришли к нам жить, чаще всего он предпочитал тишину. Когда вы во дворце, все зависит от обстоятельств. Иногда он разговаривает, иногда нет. Что-то сместилось, изменяя перспективу, и Хиромаса резко вздохнул. Он с поразительной ясностью вспомнил перепалку между Сэймэем и Ёдзэем, когда государь-инок сказал, что Сэймэй не любит людей, которые задают вопросы. И все же Сэймэй всегда отвечал на все вопросы, которыми донимал его Хиромаса, даже если ответ бывал расплывчатым или и вовсе бессмысленным. Он также вспомнил, что Ива давным-давно сказала ему. Тогда он не понял, но сейчас… Он повернулся к ней. — Госпожа Ива, помните, вы как-то говорили мне, что я должен быть терпеливым с Сэймэем? Тогда вы сказали мне, что он — как вы… — Он как сикигами, — она улыбнулась, и на щеках ее показались очаровательные ямочки. — Призвать его к себе — большой труд, но это стоит всех усилий. Хиромаса мягко рассмеялся на выдохе. — Да. Да, он такой, — он оглядел женщин с улыбкой. — Вы все такие, — он помолчал, не зная, как продолжить. — Я… Ива кивнула. — Он в своей рабочей комнате. — А! — Хиромаса сглотнул от волнения. Сирень вручила ему кувшин с вином. Шафран дала две чашечки. Сикигами ободряюще улыбнулись и вышли, оставив его в одиночестве. — Очень хорошо. — Хиромаса поднялся на ноги, пытаясь не обращать внимания на напряженный узел в животе и трепет предвкушения в горле. Уж если даже сикигами начали подталкивать его к действию, значит, и впрямь наступил лучший момент для того, чтобы поговорить с Сэймэем начистоту. Не то, чтобы Хиромаса когда-либо стеснялся выказать свои чувства, но, возможно, он действовал слишком незаметно и слишком боялся потерять единственного настоящего друга. Но довольно. Он признается, несмотря ни на что. Решимость Хиромасы продлилась ровно до порога комнаты Сэймэя. Там его смелость сложилась и упорхнула, как бумажная куколка на ветру, и когда Сэймэй оторвался от работы, поднял взгляд и улыбнулся, Хиромаса выставил перед собой кувшин с чашечками и выдавил: — Я подумал, может, тебя мучает жажда? — Как любезно с твоей стороны! Спасибо! — отложил свои книги Сэймэй. Хиромаса сел напротив и налил в чашечки вина, пытаясь придумать какую-нибудь невинную тему для беседы — любую, с которой он бы смог перевести разговор в нужное русло. — Я слышал о визите пажа и обещании выдвинуть тебя на четвертый ранг. — Сэймэй поднял за него чашечку. — Поздравляю. Скоро ты вознесешься слишком высоко, чтобы общаться со мной. Хиромаса издал короткий нервный смешок. — Не говори глупостей. — Я серьезен, — Сэймэй посмотрел на него поверх чашечки с вином. — Мое влияние при дворе, значительно превышающее мой ранг, и мое головокружительное богатство, позволяющее мне слишком много свободы действий, на самом деле вызывают у высокопоставленных дворян сильнейшую досаду. Я понимаю, что наши… отношения, по-видимому, подходят к естественному концу. Мне было очень приятно помочь тебе встать на ноги, но сейчас ты нашел свой путь при дворе, и так и должно быть. Отныне ты должен очень осторожно и тщательно выбирать себе друзей. Пораженный этим откровением, Хиромаса отставил нетронутую чашечку. — Я бы никогда не позволил себе такую чудовищную неблагодарность — отказаться от тебя из-за какой-то разницы в рангах! — Он выдержал взгляд Сэймэя. — Сэймэй, мы друзья. А для меня это кое-что значит. — И для меня тоже, но то, что позволено провинциальному дворянину и человеку младшего шестого ранга, то вряд ли будет позволительным, когда он поднимается на четвертый ранг, — мягко улыбнулся Сэймэй. — Некоторые вещи просто не делаются. — А мне плевать. Сэймэй вздохнул. — Хиромаса, моя дружба с государем-иноком Ёдзэем может навредить тебе, а я этого не допущу. — Он опустил взгляд и сказал в чашечку: — Я слишком сильно переживаю за тебя, чтобы причинить тебе хоть малейшее страдание. Хиромаса с силой выдохнул. — Все при дворе знают, что мы с тобой — друзья, и никто по этому поводу никаких замечаний не отпускает. Дядя Тонага и несколько других дворян до сих пор настаивают, что ты странный и опасный, но, честно говоря, я думаю, что мой отказ покинуть тебя, покинуть твой дом — я имею в виду, твой дом и дружеские отношения с тобой, — заставил их задуматься. Я полагаю, люди признают тебя гораздо больше, чем ты думаешь. Даже со всей этой скверной, хотя это еще и вызывает беспокойство. Но меня это не волнует, и я живу здесь, так что я не вижу причин, почему это должно волновать кого-то еще. Сэймэй мягко рассмеялся. — Ты очень хороший человек, Хиромаса. Ты видишь во всех и во всем только положительные стороны. — А ты никому не доверяешь. — Верно. Не доверяю, — Сэймэй сделал еще один глоток вина. — А еще просил меня довериться тебе при первой нашей встрече! — Просил. — Сэймэй помолчал, затем поднял бровь, и лицо его приняло лукавое выражение. — Ну, что ж, выходит, я полон противоречий. — Нет, — сказал Хиромаса, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. — Я думаю, ты просто боишься. Между ними повисла долгая тишина, и Хиромаса уже начал жалеть о том, что сказал. Ему пришло в голову, что лучше убраться отсюда подобру-поздорову — но сколько же можно убегать? — Ну, ну, — в конце концов мягко сказал Сэймэй. Он поставил чашечку и сложил руки на коленях. — Какие же еще черты моего характера тебе хотелось бы узнать? — Сэймэй… — Хиромаса подавил вздох разочарования. Это было не то, чего он хотел. — Ты мастер Инь-Ян. Ты можешь все, но твои единственные друзья — безумный свергнутый император да я, а теперь ты хочешь оттолкнуть меня. — Он потянулся к Сэймэю, но опустил руку, так и не решившись прикоснуться. — В тот день, когда мы впервые встретились… почему ты помог мне? Сэймэй сидел неподвижно, уставившись на чашечку с вином. — Я видел, что ты идешь. Это было предопределено — написано по звездам и предсказано во всех известных мне видах гадания. Я ждал тебя. Я хотел посмотреть на тебя. Хотел узнать, на самом ли деле в этом мире может существовать некто настолько чистый и с такими удивительно добрыми намерениями. Знаешь, я не верил в это. Но ты был, и это оказалось правдой, и единственным, кто понял это, был демон у ворот Судзаку. — Демон? — повторил Хиромаса, чувствуя легкое головокружение. — Да, — улыбнулся Сэймэй. — Ха Футацу — демоническая флейта. Я же говорил тебе, что этот незнакомец у ворот Судзаку очень проницателен. Он отдал бы флейту только тому, кто стоит песен Ха Футацу. — Демон! — Хиромаса стряхнул оцепенение и уставился на Сэймэя. — И ты ждал меня? Ты знал, что я буду в тот день на улице Нисики? — Да, — Сэймэй пошевелил руками, расцепляя пальцы и сцепляя их снова. — Никто бы не помог тебе, и это привело меня в ярость. Твоя собственная семья отвергла тебя, отказываясь видеть в тебе эту доброту, и я… я не выдержал. Я должен был что-нибудь сделать. Потому что ты был другой. Столица не заразила тебя своей алчностью и жаждой власти. Я смотрел на тебя и видел надежду. От тебя исходили свет и радость. Ты был чист, добр и совершенен во всех отношениях. Хиромаса едва дышал. — А сейчас? Сэймэй поднял голову. — И сейчас я вижу в тебе те же качества. Столица не испортила тебя. И никогда не испортит. Неоскверненная душа так редка, Хиромаса. Так редка. Хиромаса выдержал его взгляд. — Так ты поэтому не хочешь прикасаться ко мне? Сэймэй втянул в себя воздух… и выпустил почти с шипением. — Я не могу доверять себе. — Ты не осквернишь меня. — Преисполнившись уверенности, забыв о страхе, Хиромаса подался вперёд. — Сэймэй. Мне не важно, что ты принимаешь на себя скверну от общения с государем-иноком. Мне не важно, что ты наполовину лис. Я готов. Это то, чего я на самом деле хочу — если и ты тоже этого хочешь. Сэймэй сидел совершенно неподвижно. — Меня беспокоит не лисья половина моей натуры. Хиромаса придвинулся ближе, взял Сэймэя за руку и положил ее себе на горло между слоев шелка, приглашая к большему. — Попробуй. Лишь один раз. Если я тебе не понравлюсь, мы больше не будем об этом разговаривать. У Сэймэя вырвался удивленный смех. — Скорее это я тебе не понравлюсь. — Никогда, — Хиромаса склонил голову и поцеловал руку Сэймэя, сдвинул белый и фиолетовый шелк рукавов и прижался губами к запястью. — Никогда, — повторил он, привлекая Сэймэя к себе. — Никогда, Сэймэй, никогда.