Убийца соколов (The Hawk Killer)

Теперь его жизнь была совершенна. Хиромаса вернулся ко двору, сияя счастьем, и если люди шептали ему на ухо неприятные вещи о выбранном любовнике, он списывал это на их собственное разочарование из-за крушения планов, и не обращал на их слова никакого внимания. Господин Тонага вообще ничего не сказал, однако перестал настаивать, чтобы Хиромаса переехал в его дом. Так же Тонага стал приглашать его гораздо реже, и несколько дядиных друзей последовали этому примеру. Впрочем, Хиромасу это ни в малейшей степени не заботило. Его дни были заняты уходом за императорскими соколами и визитами к новым знакомым, а ночи всецело принадлежали Сэймэю. Хиромаса старался не пренебрегать служебными обязанностями и стал трудиться еще усерднее, чтобы никто не мог сказать, что любовь отвлекает его от службы. Старший капитан Киёми оценил его старания и приставил его ухаживать исключительно за любимыми соколами императора. Когда государь-инок Ёдзэй прослышал об этом, он потребовал, чтобы Хиромаса ухаживал и за его птицами тоже. Однажды утром Хиромаса прибыл на соколятню и обнаружил Киёми очень обеспокоенным. — Тут что-то не так, — сказал Киёми, сдвинув тяжелые брови в одну линию. — Соколы Его Величества выглядят вялыми. Они не хотят есть, их движения замедлены. Не могли бы вы сыграть им на флейте? Может быть, это подбодрит их? — Конечно, — Хиромаса достал Ха Футацу, пересек двор и вошел в садки императорских соколов. При одном взгляде на птиц, поникших на своих насестах или сидящих с несчастным видом на полу, сердце Хиромасы сжалось. Он надеялся, что они не заболели. Птичьи болезни зачастую были очень заразны и могли уничтожить соколов всех до одного, однако до сих пор ни он сам, ни его сослуживцы не замечали никаких признаков заболевания. Стараясь скрыть беспокойство, Хиромаса прошелся туда и обратно вдоль садков, сыграв несколько мелодий. Пара птиц слабо ответила, повернув головы и похлопав крыльями, но музыка не дала большого эффекта даже тогда, когда он заиграл любимые мелодии соколов, которые всегда взбадривали их. Он обернулся и увидел в дверях Киёми и одного сокольничего, расстроено опустивших плечи. — Может быть, нам стоит дать им полетать? — предложил сокольничий. — Раз ничего не помогает, возможно, полеты сработают. — Нет ли здесь врача для животных, с кем бы мы могли посоветоваться? — спросил Хиромаса, пряча флейту за пояс под накидкой. — Должен же быть в столице хоть один человек, который сможет распознать признаки болезни и излечить птиц? Киёми покачал головой. — У меня самый большой опыт в том, что касается ухода за соколами. Я думал, что видел все птичьи болезни, думал, что изучил их все. Но это выше моих способностей. Ведь не было никаких признаков — вообще ничего. Так не бывает. Единственное, что приходит мне в голову, — на птиц наложили заклятье или порчу. Хиромаса в панике посмотрел на птиц. — Но кто мог сотворить такую жестокость? Господин, мы должны убедиться. Мы должны послать за мастером Инь-Ян. За всеми мастерами. Если это проклятье, они найдут, как его снять. — Да. Давайте попробуем, — Киёми жестом подозвал сокольничего. — Бегите в Ведомство Предсказаний и попросите всех до одного оммёдзи немедленно прийти сюда. Сокольничий поклонился и убежал. Киёми повернулся к Хиромасе. — А пока мы можем проверить, будут ли птицы летать. Помогите мне вынести наружу присады. Соколы едва подали голоса, жалуясь, когда их вынесли во двор и расставили присады вокруг площадки. Хиромаса усадил одного кречета на рукавицу. Птица сидела, нахохлившись и дрожа. — Давай, — Хиромаса подбодрил его. — Лети. Давай же, лети! Кречет издал страдальческий вопль и с трудом поднялся в воздух. Он сделал несколько вялых взмахов крыльями, после чего обессилено рухнул на землю, ударился с жалобным криком и затих. — Нет! — Хиромаса бросился к нему и поднял кречета. Тот не шевелился. Глаза Хиромасы наполнились слезами, и он прижал безжизненное тельце к груди, подняв взгляд на подошедшего Киёми. — Он мертв, господин. Он мертв. — Это катастрофа… — с трудом вымолвил Киёми, глядя перед собой ошеломленным остановившимся взглядом. С южной стороны двора раздались пронзительные крики и хлопанье крыльев. Шум становился все громче, и императорские птицы тоже забеспокоились на своих насестах. Киёми помотал головой, приходя в себя. — Соколы Его Величества государя-инока требуют, чтобы их выпустили полетать. Это просто благословение, что хотя бы их не коснулось это недомогание. Его Величество император привязан к своим соколам, но не чрезмерно. А вот Его Величество государь-инок наверняка убил бы нас всех, если бы хоть одно перо упало с его драгоценных птиц. Шум из соколятни Ёдзэя не утихал. Хиромаса поднялся на ноги, все еще держа в руках мертвого кречета. — Наверное, птиц Его Величества стоит занести внутрь. — Нет. Они останутся здесь, пока оммёдзи не обследуют их, — Киёми в ярости развернулся на дикий гвалт, издаваемый птицами Ёдзэя. — Это нелепо! Если их не выпустить, они поубивают друг друга! Хиромаса, отнесите кречета внутрь и заверните во что-нибудь, мы похороним его позже. Затем возвращайтесь и помогите мне с этими сумасшедшими птицами государя-инока. Киёми зашагал через двор, а Хиромаса понес мертвого кречета обратно на соколятню. Он погладил голову птицы и перышки на груди, горюя о потере. Если это и впрямь было проклятье, он надеялся, что Сэймэй и его сослуживцы смогут снять его до того, как погибнет еще больше птиц. Он положил кречета в простой шелковый мешок, обернув в него, как в саван, и задержался, все еще переживая в памяти тот страшный момент, когда птица упала с неба, как вдруг услышал крик. Хиромаса выбежал с соколятни и замер от ужаса, увидев открывшуюся ему картину. Киёми, шатаясь, метался по двору, кровоточащие рваные раны покрывали его лицо и руки. Шапочка валялась на земле, волосы были клоками вырваны, а вся одежда висела лохмотьями. Наполовину ослепленный текущей по лицу кровью, он старался успеть отвязать как можно больше соколов императора, а в это время пять соколов Ёдзэя набрасывались на ослабевших, беспомощных императорских птиц, выбирая по одному, сбивали их на землю и рвали на части, выпуская кровь и внутренности. В воздухе стоял адский шум, пронзительные крики боли и торжества. Киёми в панике закричал, отчаянно зовя на помощь, и Хиромаса, опомнившись, взял себя в руки. Он бросился вперед, на ходу снимая с себя накидку, набросил ее на трех уцелевших птиц императора и тут же стащил их с насестов, словно неводом, скрутив накидку наподобие мешка. Бубенцы на путцах зазвенели, должики перепутались. Птицы слабо копошились под узорчатым шелком, но были в безопасности, скрытые от взора соколов Ёдзэя. Вызывающе крича, дербник Ёдзэя налетел на Хиромасу, и тот пригнулся. Дербник тут же набросился на императорского перепелятника, который пытался взлететь, но не мог — должик держал его, точно силок. Сцепившись, две птицы полетели наземь. Хиромаса заорал на них, сорвал с головы шапочку и ударил ею дербника. Соколок обернулся и клюнул Хиромасу, целясь прямо в лицо, — тот едва успел прикрыться руками. Дербник стал клевать ему руки, и тогда Хиромаса бросился вперед и упал на землю плашмя, поймав птицу своими тяжелыми рукавами. Он лежал, стараясь не раздавить дербника, пока тот не перестал сопротивляться. Задыхаясь, Хиромаса огляделся по сторонам и увидел, что Киёми последовал его примеру, накрыв еще несколько соколов императора своей накидкой. Вдвоем им удалось спасти шесть или семь птиц, но остальные лежали мертвые, разорванные и разбросанные по всему двору. Перепелятник и три сапсана Ёдзэя победоносно расселись на коньке своего вольера рядком, широко разинув окровавленные клювы и припав к крыше, готовые взлететь и снова атаковать. Хиромаса сел и медленно выпустил дербника из-под рукавов. Птица выпрямилась, зло сверкнула на него глазами, затем вприпрыжку побежала по земле и взлетела с разгона. Поднявшись, она присоединилась к остальным птицам Ёдзэя на крыше, глядевшим с высоты на учиненную ими бойню. Киёми, пошатываясь, поднялся на ноги и со слезами на глазах огляделся, взирая на учиненный кругом разор. Хиромаса проверил, как там императорский перепелятник, который дрожал от страха, но не двигался с места. Он осторожно усадил ястреба на насест, с опаской поглядывая на птиц Ёдзэя, затем приоткрыл накидку и освободил спрятанных там кречетов и самую любимую птицу императора — самца тетеревятника. Напевая им что-то успокаивающее, Хиромаса поднял их по одному и усадил на насесты. — Скверна, — выдавил Киёми сквозь слезы. — Это невыносимо. Непростительно. Хиромаса подошел к птицам, укрытым накидкой Киёми и осмотрел их. — Мы спасли семь птиц Его Величества, господин. — А тринадцать погибли! — резко обернулся к нему Киёми, глядя дикими глазами. — Тринадцать птиц погибли — растерзаны пятью соколами! Как такое возможно? — Он развернулся, тыча пальцем в сторону сидящих на крыше птиц Ёдзэя. — Эти птицы — зло, такое же зло, как и их хозяин. Они осквернены. Только демон мог вдохновить их на убийство соколов Его Величества. Должно быть, Ёдзэй наслал свою скверну и заразил ею своих птиц. Нападение на соколов Его Величества равносильно нападению на самого Его Величество. Это самая страшная скверна, какую только можно представить, — он упал на колени и закрыл голову руками, сотрясаясь от рыданий. Хиромаса присел рядом, стараясь утешить его. В этот миг вернулся сокольничий с несколькими оммёдзи, и воздух наполнился потрясенными и растерянными возгласами. Вызвали дворцовую стражу, слухи молниеносно разлетелись по всему дворцу, и тут же в ворота начали проталкиваться министры, придворные, пажи и прислуга, и возле соколятни раздавалось все больше и больше криков ужаса. Никто не осмелился пройти во двор и ступить на оскверненную землю. Все остались на энгаве главного здания, указывая на соколов Ёдзэя, громко и тревожно обсуждая, как это всего лишь пять соколов смогли убить так много более крупных птиц. — Все дело в проклятье! — выкрикнул Киёми, заставляя толпу умолкнуть. — Ёдзэй проклял птиц Его Величества, чтобы они ослабели, и наложил чары на своих птиц, дав им невероятную силу и скорость. Мы пытались, — он указал на себя и Хиромасу, — мы изо всех сил пытались спасти их. Но как мы могли сражаться с такой ужасающей скверной? — Его голос дрогнул, и он снова дал волю слезам. — Мои птицы! Мои прекрасные птицы! Будто издеваясь над горем Киёми, перепелятник Ёдзэя разразился криком, похожим на хохот. Пробившись сквозь толпу, во двор ступил Сэймэй. Он на мгновение задержался, взглянув на птиц Ёдзэя, рассевшихся в ряд на крыше, затем присел осмотреть жалкие останки императорских соколов и лишь после этого выпрямился и подошел к мужчинам. Не обращая внимания на Киёми, он посмотрел на Хиромасу. — Что произошло? Пытаясь совладать с эмоциями, Хиромаса рассказал ему последовательность событий. — Господин старший капитан уверен, что Его Величество государь-инок проклял птиц Его Величества императора, — добавил он в завершение своего рассказа. — Сэймэй, пожалуйста, скажи, это правда? Сэймэй ничего не ответил. Он прошелся вокруг выживших птиц, уныло сидящих на насестах, то приближаясь, то отходя. Снова посмотрел на птиц Ёдзэя на крыше, присел на корточки и тщательно изучил одного из мертвых соколов. Ощупал тельце, сунул пальцы во внутренности, понюхал их, попробовал кровь на вкус. Затем поднялся и направился к императорским садкам. — Сэймэй? — Хиромаса поспешил за ним, но сутолока у ворот заставила его обернуться. Прибыли господин Тонага и Правый министр, за ними спешили сопровождающие Правого министра придворные. С ними вместе пришли еще несколько дворцовых стражников, и как только Правый министр переварил увиденное, он отдал отрывистый приказ. Все стражники тут же рассыпались по двору и начали обыскивать птичьи садки. Правый министр величавой поступью пересек двор, рядом с ним рысью трусил Тонага. — Это безобразие! — заявил Правый министр. — Птицы Его Величества государя-инока напали на птиц, принадлежащих Его Величеству императору, и растерзали их — какой ужас! Отвратительное преступление — преступление, которое совершено, чтобы пошатнуть само основание трона! Почему это произошло — нет, как это произошло? — Яд. Слово прозвучало отчетливо, раскатившись по толпе, как волна. Дыхание у Хиромасы перехватило, он повернулся и увидел Сэймэя, который с бесстрастным лицом вышел из соколятни, неся в руках красный лакированный короб. Хиромаса потряс головой, ужас охватил его, сдавливая горло. Нет. Этого не может быть. Это невозможно! Сэймэй вышел на середину двора и перевернул короб. Оттуда с гнилостным влажным звуком на землю вывалилась куча кроличьих тушек. Правый министр отшатнулся, скривив лицо от отвращения. Держа короб на вытянутой руке, Сэймэй указал на блестящую внутреннюю поверхность. — Они были пропитаны ядом. Смотрите, — он сунул короб Правому министру под самый нос. — Видите эти царапины? Тот, кто подготовил эти короба, был воистину умен. Яд был нанесен на внутренние стенки коробов и покрыт защитным слоем. Чтобы он выступил на поверхность, потребовалось время. Тот, кто использовал эти короба, был основательным и заботливым человеком — он не просто споласкивал их водой, а тщательно промывал, выскребал и высушивал. И эти простые действия привели к тому, что защитный слой стерся, а яд выступил на поверхность. Он отравил положенный в короба корм, который убил старых птиц, а более молодые ослабли и стали беззащитны. Киёми пораженно поднял голову. — Но соколы Его Величества государя-инока — они были так разъярены… — Они дикие, — жестко сказал Сэймэй. — Его Величество государь-инок сам выучил их быть жестокими. Дикие существа чувствуют чужую слабость. Они прекрасно знают, когда можно убить. Не нужно винить птиц Его Величества государя-инока за то, что они вели себя согласно своей природе. — Он отбросил лакированный короб в сторону. — Это не проклятье. Птицы Его Величества императора были отравлены. Сэймэй бросил на Хиромасу короткий непроницаемый взгляд и пошел прочь. — Яд?.. — Киёми потянулся к коробу. Чувство вины и ужаса обрушилось на Хиромасу. Красные лакированные короба принадлежали именно ему. Это были его особые короба для корма — подарок господина Тонаги! Потрясенный тем, что невольно стал соучастником преступления, он в отчаянии беспомощно посмотрел на дядю. Тонага смерил его долгим взглядом, с подчеркнутым равнодушием отвернулся и пошел прочь через двор. — Что ж, — резко произнес Правый министр. — Яд или проклятье, разницы в этом нет. Скверна есть скверна, и нападение на птиц Его Величества по-прежнему является изменой. Это возмутительное преступление не останется безнаказанным. Стража, взять императорских сокольничих!