Убийца соколов (The Hawk Killer)

Суд расположился прямо перед дворцом Синсиндэн. Участники судебного заседания заняли свои места возле померанца Правой стражи и сакуры Левой стражи. За занавесом восседал император, по обе стороны от него на коленях сидели Великие министры. Ниже, на коврах, расстеленных на земле, расселись в ряд дворяне высокого ранга. Все оммёдзи из Ведомства Предсказаний ожидали вдоль галереи Архивного дворца с торжественным выражением на лицах и ощетинившись фудами. Вокруг двора, на небольшом расстоянии, выстроились дворцовые стражники, а императорские сокольничие преклонили колени на белом гравии. Государь-инок Ёдзэй, сгорбившись, сидел на некотором расстоянии от занавеса императора. Со спутанными волосами и пустым, безжизненным взглядом, Ёдзэй выглядел потерянным, незначительным, будто скорлупка цикады. Хиромаса смотрел на него, на мгновение больше озаботившись состоянием старика, чем своей собственной участью. Выжившие соколы императора сидели на своих насестах, как немые свидетели. Хиромаса рассматривал их потускневшее оперение и надеялся, что птицы все-таки смогут полностью поправиться. Он сам и все остальные сокольничие находились под арестом, и Хиромаса беспокоился о том, кто же все это время кормил птиц и заботился о них? Возможно, Киёми было позволено присмотреть за ними. В конце концов, император не хотел бы потерять всех птиц со своей соколятни, а старший капитан был самым опытным по части ухода за ними. Хиромаса перевел взгляд и увидел Сэймэя, который безмятежно сидел в тени Архивного дворца, прислонившись спиной к одной из колонн, поддерживающих крышу галереи. Лицо его было спокойно; казалось, его нисколько не затронуло волнение, охватившее остальных участников суда. Хиромасе очень хотелось, чтобы Сэймэй сидел чуть ближе, и они могли бы лучше видеть друг друга. Скользнув рукой под свою придворную накидку, Хиромаса провел пальцами по пряди волос Сэймэя, и это немного успокоило его. На гравий выступил министр правосудия, поклонился императору и пустился в долгую, пространную и цветистую речь, в которой не содержалось ничего, кроме лести Правому министру, восхвалявшей его действия по поимке императорских сокольничих. Хиромасе было любопытно, все ли суды начинались таким же образом. Бегло оглядев сослуживцев, он отметил, что те находятся на разных стадиях страха, смирения или недоумения. Хиромаса попытался увидеть, что на другой стороне двора делает Сэймэй, но один из оммёдзи подвинулся и заслонил его от взгляда. Министр правосудия продолжал бубнить. Левый министр вежливо скучал. Правый министр кивал и улыбался. Император неподвижно и безмолвно сидел за своим занавесом. Хиромаса ёрзал от колющего колени гравия. И тут раздался пронзительный крик. Все обернулись и уставились на птиц, сидящих в ряд на своих насестах. Любимый тетеревятник императора наполовину поднял крылья, широко разинув клюв и сверкая золотыми глазами. Его перья затрепетали на ветру. Он закричал снова, на этот раз громче, и взмыл вверх. Зазвенели бубенцы, привязанные к пурпурным путцам, должик развернулся и хлопнул, вытянувшись на полную длину. Тетеревятник закричал от обиды на то, что его полет был прерван, и опустился на насест, яростно хлопая крыльями и пытаясь клювом разорвать путцы. Он бился и боролся, его крики становились все громче и жалобнее. Министр правосудия замолчал. Два стражника подбежали успокоить птицу, но тетеревятник, крича от ярости, одного ударил клювом, а второму располосовал когтями лицо. Несколько оммёдзи поспешили через двор, размахивая фудами и читая заклинания, но тетеревятник продолжал кричать и биться. Придворные стали перешептываться друг с другом. Император зашевелился за занавесом, переговариваясь с Великими министрами. Хиромаса приподнялся, чтобы подойти и успокоить птицу, но стоящий сзади стражник толкнул его, заставив снова опуститься на колени. Старший капитан Киёми встал и, перекрывая шум голосов и крики тетеревятника, громко сказал: — Единственная вещь, способная успокоить птиц Его Величества — это звук флейты господина Хиромасы. Пожалуйста, позвольте господину Хиромасе сыграть! Правый министр запротестовал, но император произнес: — Игра на флейте Хиромасы и раньше была наиболее действенной. Он может подойти к птице. Если Правый министр боится, что флейта несет в себе чары, то я уверен, что мастера из Ведомства Предсказаний примут соответствующие меры. Хиромасе помогли подняться. Он глубоко вздохнул, собирая все свое мужество, нервы его были натянуты до предела, сердце неистово заколотилось. Это был его последний шанс доказать императору, что он не причинял вреда императорским птицам. У него хватило самообладания вспомнить, что прежде, чем подойти к соколам, нужно поклониться Его Величеству. Несколько птиц вели себя беспокойно, растревоженные криками тетеревятника. Хиромаса успокаивающе пробормотал им ласковые слова, пока проходил мимо, и затем достал Ха Футацу. Тетеревятник спрыгнул на гравий, низко пригнулся, опустил голову и раскрыл клюв, угрожающе раскачиваясь. Хиромаса опустился на колени на небольшом расстоянии от него и заиграл нежную мелодию, прежде чем перейти к той музыке, которая, как ему казалось, больше всех нравилась тетеревятнику. Птица издала короткий, похожий на смешок звук и сложила крылья, выпрямила спинку и принялась важно шагать, описывая около Хиромасы небольшой полукруг и склонив голову набок. Хиромаса продолжал играть. Тетеревятник смерил его пристальным взглядом и вдруг вспорхнул и полетел прямо на него. Хиромаса даже не дрогнул, не издал ни одной фальшивой ноты. Он почувствовал дуновение ветра на лбу от пролетевшей совсем рядом птицы, мазнувшей хвостом по его придворной шапочке. Все еще сидя и играя, он повернул голову к насесту. Тетеревятник сидел гордый и спокойный, сияя золотыми глазами. Осторожно, не делая резких движений, Хиромаса медленно поднялся на ноги. Он протянул последнюю ноту мелодии до конца, а затем сжал флейту пальцами. Тетеревятник внимательно наблюдал за ним. Хиромаса спрятал Ха Футацу под накидку за пояс, коснулся пряди волос Сэймэя, спрятанной на груди — и вдруг вспомнил! У него перехватило дыхание. Тетеревятник склонил голову набок и моргнул. Хиромасу охватила безумная надежда, когда в его голове эхом прозвучали слова Сэймэя, сказанные несколько недель назад: «Волосы имеют магическую силу… Ими можно привязать кого-то к чему-то, и получить доступ к сущности того человека…» Недолго думая, Хиромаса вытащил из пряди один волосок Сэймэя и несколько раз обернул его вокруг лапки тетеревятника. Птица спокойно позволила такую вольность, даже наклонила голову и ласково толкнулась макушкой в руку Хиромасы. Хиромаса погладил тетеревятника, любуясь его горящими глазами. Тут к ним подошел стражник, бегло осмотрел птицу, чтобы убедиться, что она все еще привязана к должику, а затем отвел Хиромасу обратно к остальным императорским сокольничим. Среди придворных пробежал оживленный шепоток. Хиромаса снова опустился на гравий, мысли вертелись в его голове, как мелкая галька в стремительном горном потоке. Он не смел поднять взгляд на Сэймэя. Что, если он все неправильно понял? Что произойдет, даже если магия Сэймэя передастся птице? Хиромаса ни в чем не мог быть уверенным. Он должен был в первую очередь защитить себя. Министр правосудия возобновил свою речь, торопливо договорил то, что намеревался, и вызвал Старшего управляющего Военного ведомства, чтобы тот представил факты по делу. Хиромаса в смятении и страхе поднял взгляд и увидел, как господин Тонага выступил вперед, одетый в свое самое элегантное платье под обычной черной придворной накидкой. Он выглядел безупречно с головы до пят, и Хиромаса с прискорбием сравнил свои собственные грязные и рваные шелка с изысканным нарядом дяди. Тонага прошелся вдоль ряда коленопреклоненных сокольничих, пока не остановился напротив Хиромасы. — Ваше Величество, Ваши Превосходительства, господа, — начал Тонага, — это очень простое дело с неоспоримыми фактами. По мнению членов Ведомства Предсказаний, сокола Его Величества были убиты посредством яда, подложенного внутрь коробов для корма. Эти короба имеют отличительный вид — они красные и лакированные. Все остальные короба и ведра на императорской соколятне сделаны из простого дерева. Во время допроса все сокольничие опознали владельца красных лакированных коробов — это Минамото-но Хиромаса. Хиромаса встретился взглядом с дядей. — Эти короба дали мне вы. Вы преподнесли мне их в качестве подарка. Тонага рассмеялся. Он развел руками и повернулся из стороны в сторону, будто приглашая остальных придворных посмеяться над шуткой. — Я никогда этого не делал. — Делали. И если вы это отрицаете, то вы лжете. Вы подарили мне эти короба сразу после того, как я был назначен императорским сокольничим. — Хиромаса говорил спокойно и твердо. — А еще вы посоветовали мне лучшие места, где покупать живой корм для соколов Его Величества. — Я признаю, что имею кое-какое влияние на некоторых столичных торговцев, и я подумал, что если поделюсь с тобой советом, то это поможет твоему продвижению по службе, — сказал Тонага, напустив на себя великодушие. — Однако, — и тут выражение его лица стало жестче, — я не дарил тебе этих коробов. — Дарили, — сквозь стиснутые зубы произнес Хиромаса. Тонага вздохнул. — Что ж, в таком случае, если я подарил тебе эти короба, то кто-нибудь непременно должен был видеть, как это происходило. Один из твоих сослуживцев, например, или какой-то знакомый, а может быть, кто-либо из членов моей семьи? — Нет, — Хиромаса вспомнил тот день, когда Тонага подарил ему короба, и сердце его упало. Они сидели в воловьей повозке, скрытые от всего внешнего мира. Короба были сложены в простой мешок. Никто не видел его и Тонагу вместе с коробами или хотя бы с мешком. Когда же Хиромаса принес их на соколятню, его сослуживцы были заняты своими делами и не обращали на них внимания довольно долго, а когда заметили и полюбопытствовали, Хиромаса просто сказал, что это подарок. — Что-что? — Тонага склонил голову. — Не слышу, что ты сказал? — Я сказал «нет», — Хиромаса изо всех сил пытался не выдать голосом свое поражение. — Свидетелей тому не было. Но я клянусь, что эти короба мне подарили вы! Тонага фыркнул. — Твой отец был изменником, которого другой, более опасный человек легко мог подбить на преступление. Похоже, что ты унаследовал эту же черту. Мое краткое знакомство с тобой доказало, что ты обладаешь всего лишь зачатками разума, поэтому совершенно очевидно, что ты действовал по чьему-то приказу… И приказ тебе отдал кто-то могущественный. Некто вроде… Его Величества государя-инока Ёдзэя! Этот драматический поворот был встречен изумленными вздохами и перешептываниями среди придворных. У Хиромасы вырвался натянутый смешок. — Это же смешно! — Ну почему же? — Тонага развернулся и свирепо посмотрел на него. — Все знают, что тебе было особо поручено ухаживать за соколами Его Величества государя-инока. — Он повернулся и посмотрел на Киёми. — Господин старший капитан, разве это не правда? Киёми выглядел жалко и неловко. Он бросил на Хиромасу короткий извиняющийся взгляд. — Это правда. Его Величество государь-инок потребовал, чтобы господин Хиромаса был его личным сокольничим. Он отдал этот приказ после того, как услышал, что господин Хиромаса ухаживает за любимыми птицами Его Величества императора. Тонага кивнул. — А правда ли, что с тех пор, как Его Величество государь-инок назначил Хиромасу своим личным сокольничим, на соколятню Ёдзэя никому больше входить не позволялось? — И это правда. — Таким образом, — сказал Тонага, и глаза его разгорелись, — Хиромаса вполне мог довести соколов Его Величества государя-инока до неистовства и кровожадности, которые они вчера выказали? — Я… Я не думаю… — Киёми бросил еще один взгляд в сторону Хиромасы. — Отвечайте на вопрос, — стальным голосом произнес Тонага. Киёми повесил голову. — Да. Такое возможно. Хиромаса дернулся в попытке вскочить, но стражник снова толкнул его на колени. — Как я мог это сделать, когда я все время был с господином Киёми?! Тонага пренебрежительно отмахнулся. — Думаю, для тебя не составило труда обучить соколов Его Величества государя-инока приходить в исступление от какого-нибудь простого знака — от свиста, например, или от какой-то определенной мелодии, которую ты играл на флейте. Хиромаса уставился на Киёми. — Но это невозможно. И вы прекрасно знаете, что я этого не делал. Киёми отвел взгляд, не желая встречаться с ним глазами, и залился краской стыда. Другие сокольничие и даже некоторые стражники выглядели смущенными. Злой и полный отчаяния, Хиромаса обратился ко всей толпе: — Это же смешно! Зачем бы мне все это делать? Какая мне с этого выгода? — Речь идет не о тебе, Хиромаса, а о твоем хозяине, — каждое слово Тонаги сочилось презрением, — о том человеке, кто приказал тебе выполнить его требования. И человек, который все это устроил и попытался заставить тебя взять всю вину за свои отвратительные действия на себя — государь-инок Ёдзэй! Придворные зашумели, склоняясь друг к другу, как трава на ветру. Император за занавесом взволнованно пошевелился, а Великие министры придвинулись один к другому и обменялись несколькими словами. На самом дальнем конце энгавы Ёдзэй, выглядевший маленьким и испуганным, лишь дернулся в ответ на обвинения, но выражение его лица было по-прежнему бессмысленным и безучастным. — Его Величество государь-инок невиновен! — выкрикнул Хиромаса. — Не важно, какие преступления он совершил в прошлом, — этого он не делал! Он любит своих соколов. Зачем ему ставить их жизни под угрозу такой рискованной затеей? Его птицы тоже могли отравиться, когда клевали птиц Его Величества. Он бы никогда не подверг их такой опасности. Тому, кто это сделал, вообще наплевать на соколов! Над двором повисла тишина. Тонага уставился на Хиромасу непроницаемым взглядом. Хиромаса бесстрашно встретил его, но внутри весь дрожал. Спустя довольно долгое время Тонага резко развернулся, не утруждая себя ответом на доводы Хиромасы, и обратился лицом к императору. — Ваше Величество, я совершенно уверен в том, что Его Величество государь-инок Ёдзэй измыслил этот подлый заговор, чтобы ослабить власть престола. Чтобы нанести вам удар, он использовал моего бедного, простодушного двоюродного племянника. Он… Громкий и резкий птичий крик прервал речь Тонаги. Тетеревятник расправил крылья и, оторвавшись от насеста, взмыл в небо. На этот раз должик вместе с путцами упал на землю, и бубенцы со звоном покатились по гравию. Ястреб был свободен. Придворные громко зашумели. Охранник Хиромасы снова и снова уверял, что птица была привязана и что Хиромаса не трогал привязь. Киёми вскочил и засвистел, призывая ястреба, но тот не обращал на него никакого внимания, поднимаясь все выше и выше, кружа над толпой и яростно крича сверху на придворных. Затем он бросился вниз, быстро, тяжело, камнем падая с высоты. В последний момент он распушил хвост и широко раскрыл крылья, задержав свое стремительное падение, выставил вперед лапы с растопыренными когтями и с налету полоснул ими по лицу Тонаги. Выгнув шею, он принялся долбить человека клювом, громко крича от бешенства. Тонага издал пронзительный визг и опрокинулся на спину. Он пытался закрыть лицо руками, но тетеревятник сделал круг и вернулся, разрывая шапочку Тонаги, вырывая волосы. Стражники бросились ему на помощь, размахивая руками в попытках отогнать птицу, но ястреб был неумолим, нападая снова и снова, пока под его когтями Тонага не начал рыдать и умолять. — Ястреб! Отдернув занавес, Его Величество император выступил на энгаву. Великие министры запричитали и попытались помешать ему идти дальше, но он оттолкнул их в стороны и повелительно вытянул руку. Тетеревятник прекратил бросаться на Тонагу и, оттолкнувшись от него, взмыл в воздух. Пролетев над двором, он сел на запястье императора, ручной и послушный. Он спокойно сидел, принимая ласки хозяина, который гладил его по голове и крыльям. Его Величество посмотрел в золотые глаза птицы и спросил: — Ястреб, кто убил твоих братьев и сестер? Птица пронзительно крикнула и привстала на руке хозяина. Захлопав крыльями, она вспорхнула и полетела прямо на Тонагу. Казалось, этого обвинения было для императора вполне достаточно. Он указал на Тонагу, покрытого кровоточащими ранами от когтей, клюва и крыльев, и крикнул: — Арестовать Фудзивару-но Тонагу! Придворные потрясенно застыли. Два стражника поспешили выполнить приказ императора, но чем ближе они подходили к Тонаге и тетеревятнику, тем опасливее становились их движения. Однако стоило им приблизиться, как тетеревятник издал торжествующий крик и взлетел, низко покружился и полетел к Хиромасе. Пораженный, Хиромаса протянул ему руку. Тетеревятник отвел крылья назад, сел ему на запястье и, переступая бочком, поднялся повыше, издавая довольные квохчущие звуки. Он вскочил Хиромасе на плечо, будто был не крупным ястребом, а маленькой птичкой, потом сгорбился, нахохлился и потерся перьями о щеку Хиромасы. Когда он устраивался поудобнее, его острые когти прокололи слои шелка, но даже не коснулись кожи. От него пахло пылью и соломой, и вместе с тем — слабым, но безошибочно узнаваемым ароматом корицы, сосны и гвоздики. Хиромаса бросил взгляд туда, где выстроились оммёдзи. Сэймэй, казалось, беззастенчиво спал, прислонившись спиной к столбу, поддерживающему крышу Императорской канцелярии. Возможно ли это?.. Хиромаса опустил глаза и посмотрел на волос Сэймэя, по-прежнему обмотанный вокруг лапки тетеревятника. Он потянул за волосок и распустил его, одновременно вставая на ноги. Птица тяжело заворочалась, но с плеча не соскочила, позволяя Хиромасе снять волосок с её лапы, прежде чем он пересадил ястреба обратно на насест. В этот же миг на галерее проснулся, заморгал и потянулся Сэймэй, с интересом оглядываясь вокруг. Хиромаса смотрел на него с благоговейным страхом. Тонага вырывался из хватки стражников, пытаясь встать на ноги, громким и отчаянным голосом заявляя о своей невиновности. С его лица струилась кровь, стекала по шее, пятная дорогие шелка. Его волосы свисали на плечи, одежды воняли страхом и мочой. На Левого министра это зрелище, похоже, не произвело никакого впечатления. Правый министр выглядел весьма смущенным. Несколько друзей Тонаги взывали к милосердию императора, уверяя его, что Тонага в этом деле был жертвой. Император сделал жест, приказывая всем замолчать. Он вернулся на свое место за занавес, уселся и раздраженно оглядел придворных. — Это дело покрыто скверной и запутано ложью. Кажется, я могу верить только моему любимому ястребу. Какая жалость, что он не умеет говорить, тогда бы мы узнали истину. — Господин Тонага вполне в состоянии поведать нам правду. — Сэймэй встал и прошел по галерее; белый шелк его нижнего платья ослепительно сверкал на солнце под иссиня-черной придворной накидкой. Он посмотрел сверху вниз на Тонагу, изучая царапины от ястребиных когтей. — И если господин Тонага не станет говорить, тогда скажу я. — Мы выслушаем вас, — сказал император. — Продолжайте. Сэймэй неспешно прошелся вокруг Тонаги, волоча за собой по гравию шлейф придворных одежд. — Причина вчерашнего происшествия кроется в событиях пятидесятилетней давности — событиях, в которых принимали участие Его Величество государь-инок и дама из Дворцового столового управления Фудзивара-но Сэйси… бабушка господина Тонаги. Хиромаса уставился на дядю и заметил, как его лицо исказилось страданием, но Тонага ничего не сказал. — Все знают о безумии Его Величества государя-инока, — продолжил Сэймэй, — но мало кому известен истинный размер бедствия. Он и сам не осознает этого. Однако те из нас, кто приближен к нему, и те, кто страдает от его прошлых злодеяний, кое с чем знакомы. И мы даже в какой-то степени можем понять его поступки. Но не все могут их простить. — Как я мог? — Тонага поднял голову, в его глазах плескалась боль, а рот кривился от гнева. — Как можно простить то, что он сделал? Как это можно оставить без внимания и забыть?! Сэймэй присел рядом с ним, и лицо его лучилось состраданием. — Государь-инок Ёдзэй убил вашу бабушку, когда ему было двадцать лет. Он задушил ее струной бивы и бросил тело в озеро. По толпе придворных пробежал шепоток. Хиромаса взглянул на Ёдзэя, но на лице бывшего императора ничего не отразилось — ни малейшего признака осознания, ни тени раскаяния, лишь пустота. — За пять лет до этого события его принудили отречься от престола. — Сэймэй говорил негромко, но голос его был слышен в каждом уголке двора. — Его безумие было слишком опасным, слишком оскверняющим, чтобы он мог оставаться императором. Он тихо жил в уединении, но затем вернулся во дворец. Там им снова овладело безумие. Дама Сэйси была лишь одной из нескольких женщин и мужчин, убитых Его Величеством государем-иноком во время припадков. Тонага плакал уже открыто, не стыдясь своих слез, содрогаясь от рыданий и поникнув головой. Сэймэй поднялся на ноги и оглядел придворных. — Нельзя убить императора, каковы бы ни были его преступления. Единственной местью такой священной персоне может быть лишь пожелание всяческих бед и болезней, но Его Величество государь-инок и доныне все еще с нами, дожив до семидесяти четырех лет и пережив трех преемников императорского престола. Сэймэй помолчал, указав на Тонагу. — Для господина Тонаги, а может быть, и для других, это оказалось оскорблением и смертельной обидой. Господин Тонага хотел, чтобы государь-инок понес наказание, но это могло произойти лишь в одном случае — если бы Его Величество государь-инок совершил покушение на Его Величество императора. Государь-инок Ёдзэй не настолько силен, чтобы совершить покушение физически или политически, но он мог бы напасть духовно, например, посредством скверны через императорских соколов. Сэймэй снова повернулся к Тонаге, обращаясь прямо к нему: — Ваш отец слишком боялся расправы, чтобы хотя бы помыслить о мести за свою мать, но вы — вы не хотели быть таким же слабаком. Трусость вашего отца побуждала вас к действию, однако вам никогда не хватало смелости что-либо предпринять. Все эти годы ваш гнев разрастался, как чирей… до сего момента, пока вы не увидели шанс использовать вашего собственного племянника в качестве ничего не подозревающего исполнителя вашей мести. Хиромаса вздохнул, не понимая, какое чувство сильнее в нем — жалость или отвращение. Тонага покачал головой, вытирая слезы рукавами, и сел на пятки, пытаясь все отрицать. Сэймэй пристально смотрел на него сверху вниз. — Когда Хиромаса впервые обратился к вам, вы отнеслись к нему с презрением. Что было взять с него — простого провинциала с хорошей родословной, но совершенно без каких-либо полезных связей, сына опального бывшего принца, человека, настолько оторванного от мира полезных людей, что у него даже не было ранга! Он вам был не нужен — но затем вы передумали. Вы увидели его при дворе, одетого в богатые одежды, в компании высокопоставленных лиц вроде главного архивариуса, и тогда вы подумали, что, в конце концов, он может быть вам полезен. Сэймэй приблизился на шаг, взгляд его горел, а голос стал жестче. — Вы понимали, что происхождения и обаяния Хиромасы будет вполне достаточно, чтобы он сделал себе имя при дворе. И когда он возобновит связи со старыми друзьями своего отца, ему не будет никакой нужды полагаться на вашу поддержку. И тогда вы приняли меры — позаботились о том, чтобы он занял должность императорского сокольничего, отравили короба для корма, — прекрасно понимая, что Хиромаса вполне самостоятельно доделает за вас все остальное, даже не подозревая об этом. Все, что вам теперь оставалось, — ждать. Это был почти идеальный план… за исключением одной вещи, которую вы недооценили. Тонага наполовину расхохотался, наполовину прорычал: — Вы! Я недооценил вас. — Не меня, — Сэймэй поднял голову и протянул руку. За его спиной тетеревятник вспорхнул с присады и, подлетев, уселся ему на запястье. — Вы недооценили соколов. Их глаза горели золотом — и у птицы, и у человека. — Они не знают ни мести, ни прощения. Они понимают только опасность или слабость — и ведут себя в соответствии с ними. Сэймэй подбросил ястреба, и тот метнулся к Тонаге, заставив его в ужасе припасть к земле. Тетеревятник издал презрительный крик и пролетел прямо над Тонагой. Выгнув крылья, он заложил неторопливый круг над двором и приземлился точно на свой насест. Хиромаса уставился на Тонагу. — Это правда? Все это время вы просто использовали меня? Тонага попытался сесть, лицо его было багровым от злости. — Провинциальный племянничек, ни на что не годный — конечно ты был просто разменной фигурой! — Он с трудом поднялся на ноги, расталкивая стражников, и указал дрожащим пальцем на Хиромасу. — Неважно, насколько высоко ты поднимешься при дворе, но ты всегда будешь деревенщиной. Ты всегда был и останешься ничтожеством! Хиромаса опустил глаза, и жгучие слезы покатились по его щекам. Но слезы он лил не по себе. Он плакал от разочарования, от разбитых иллюзий, и он оплакивал бабушку Тонаги, даму Сэйси. Сэймэй приблизился к нему и положил руку ему на плечо. Хиромаса прислонился к нему пряча заплаканное лицо в складках мягкой, иссиня-черной шелковой накидки. Император поднялся с неумолимым видом. — Мы слышали достаточно. В данном деле государь-инок Ёдзэй признается невиновным. Однако у нас имеются сомнения, что его снова не попытаются использовать, как пешку, в игре против нас. Таким образом, ради его собственной безопасности и ради безопасности престола, он будет проживать вне столицы, в месте, которое Ведомство Предсказаний сочтет наиболее подходящим для состояния Его Величества государя-инока. Ёдзэй остался безучастным. — Что касается Фудзивары-но Тонаги… — Император ненадолго задумался, и лицо его помрачнело. — Он совершил измену дважды — против трона и против государя-инока Ёдзэя. Он лишается жизни. Все его земли переходят нам. Ближайшие родственники Тонаги подлежат изгнанию. Его усадьбу в столице мы жалуем господину Хиромасе в качестве возмещения за все его неприятности. — Ваше Величество! — Тонага, посерев лицом, зашатался. — Тонага будет казнен завтра на площади Западного рынка. — Император шагнул за занавес и задернул его за собой в знак того, что суд окончен. — Проследите за исполнением.