I'll swallow my pride

      Утро встречает Твика болезненным светом, окутывающим комнату бледно-серыми простынями. За ночь комната парня превратилась в ледяную из-за открытого окна, ведь с закрытым владелец спать не может. Выедающая душу тишина комнаты, давящая на грудь бетонными валунами, сводит белокурого с ума. Единственное решение — открыть окно и переносить простуду зимою с тихой покорностью — как плату за спокойный сон с тихим шумом улиц.       Твик которую минуту лежит в холодной кровати и смотрит в потолок. Когда мальчика переклинивает, и он не может оторвать взгляда от рандомной точки, ну, знаете, как это бывает, — это, можно сказать, единственные моменты, в которые Твик спокоен. Он не мигает, не вздрагивает, он едва ли дышит, просто смотря в какие-то точки. И вовсе не с пустой головою. Полчища мыслей прорывает сознание, и от этих мыслей Твика выворачивает наизнанку. Они всегда плохие. Бледные, застоявшиеся, отдающие гнилью мысли, которые затягивают в чернильный омут.       Но как только точка потеряет значимость, как только юношу отвлекут, насилие над мозгом прекращается.       Начинается насилие над телом.

***

      В школе за каждым углом поджидают картонные и пластиковые приведения, ведьмы, зомби. В классах начинающие подгнивать тыквы, газовая паутина на окнах. Как же это дёшево.       Продвигаясь по коридорам и классам, Твик теряет годовую норму нервных клеток. Вот причина не любить Хэллоуин. Когда ты ебаный во все щели невротик, единственное, чего недостаёт до внезапной остановки сердца, — школьный Хэллоуин. Вечером все эти измотанные пустые лица соберутся в физкультурном зале, будут качаться под попсовую муть, лишь бы отъебался ПК пидорас.       «У вас что, проблемы с вечеринками на Хэллоуин?!» — вызывающе доебался он до абсолютно всех, ведь никто не хотел идти на этот праздник пиздрострадалища.       В очередной раз отпрыгнув от внезапно открывшейся двери, Твик прижимается лбом к своему шкафчику, пытаясь выровнять дыхание. Ему не нравится это место. Он, блять, ненавидит это место. Его никто никогда в жизни не трогал в школе, репутация проблемного парня закрепилась ещё с того самого боя, но приличное мнение учеников о Твике не мешает тому все восемь часов занятий сидеть и либо пылать, либо гнить.       Твик отрывает лоб от впитавшей жар дверцы шкафчика и открывает его. Нужно взять биологию и физику. Мальчик копается в грудах бумаги и стаканов кофе, как вдруг чувствует, как открывает соседний шкафчик. Соседний принадлежит Крэйгу. Их шкафчики разместили рядом ещё в четвёртом классе, чтобы «мальчики могли наслаждаться друг другом без проблем. ах, какие же они голубые!».       Некоторые люди наполняют себя, свои серые воняющие извилины надеждой. Они придумывают себе истории, наговаривают, что всё изменилось, что всё в порядке. Они раскрашивают жизни, они слепо тянутся к надежде. Любой бы уже смущённо заулыбался Такеру на месте Твика. Мол, вчера ты со мною заговорил, и вообще зашёл в кофейню, это значит, что четыре года молчания и взаимовыгодного игнорирования больше не нужны, давай зависнем у меня, поедая чипсы и играя в приставку, а, а, а?       Но Твик давно уже научился забивать свою голову дерьмом другого характера. А от надежд, от таких слепых шагов к несуществующему настоящему, мальчик избавлен своими же руками. Белокурый жесток. И хоть этого не видно за согревающими карими глазами, карими глазами, удачно получившимися оттенка кофе, но не крепкого, а слегка разбавленного, Твик обладает одной из самых двусмысленных вещей в этом мире — жестокостью к себе. Двусмысленность в том, что с одной стороны, жестокость к себе — это замораживание всего выращенного надеждой, всего возведённого нашими душами. А с другой стороны, кто мы такие, чтобы перечить великому Камю, советовавшему отсечь от себя надежду, чтобы не испытывать боль? Никто.       И Твик отсёк. Отсекал, надрез за надрезом. И сейчас он в порядке. Высшая проба качественнейшей жестокости.       Парень захлопывает шкафчик, выудив из моря дерьма два учебника. Биология и физика. Крэйг больше всего не любит физику. А Твик биологию, жестокость к себе возместилась состраданием ко всему остальному и неспособности причинять вред мелким существам или частям существ побольше. Когда в начальной школе их принуждали препарировать ламантинов…об этом эпизоде мальчик предпочитает не вспоминать под страхом смерти. Слава богу, не на всех уроках практические работы. Иногда и теория. Но это до жути скучно.       Задумавшись о ламантинах и об эфиопе Марвине, Твик идёт в класс, до сих пор вздрагивая от горящих ламп в изрядно подгнивших тыквах.

***

      Парень со скоростью света влетает в кофейню, сразу чувствуя поглотивший его аромат кофе и парфюмов посетителей. Сухой холод октября с едва разрастающимся морозом ещё остаётся в пальцах, красных кончиках ушей, даже обкусанных до крови и красных вертикальных ранок губах, но тело начинает тихо оттаивать.       Твик не носит шапок или перчаток попросту потому, что теряет их постоянно. Он пробует с каждым годом начать носить и не оставлять где попало мириады шапок, но не получается. И оттого поздней осенью и зимой у парня трескается кожа на костяшках, оставляя на тетрадях кровавые разводы, а уши жжёт огнём.       Разрисованных стаканчиков куча, посетители пока ничего не требуют. Белокурый моргает и достаёт тетради. Иногда от нечего делать можно заняться домашним заданием. И не то чтобы Твик блещет умом, просто он нормально учится. Кладя полный хуй на учёбу как на нужную вещь, но уделяя ей внимание как развлечению. От скуки. До начала праздничного дерьма в школе три с половиной часа. Хорошо, что только аутисты и лузеры готовятся к этому и приходят в костюмах. Не быть аутистом или лузером значительно облегчает жизнь.

***

      — Та-та-та-такой отр-рыв, пацаны, — закатывает глаза Джимми и хмуро пялится в толпу разлагающихся личинок. Он, Твик и Клайд сидят в зале, наполненном однотонными выбивающими дурь басами, и с мрачной покорностью поглядывают на часы. Осталось около получаса, и Твик вновь окажется в кофейне, просидит там пару часов, а потом рухнет на кровать в своей комнате. Не то чтобы ему хочется спать. Твику никогда не хочется спать. Отпивая глоток чуть остывшего кофе, он думает о том, как же сильно он заебался.       — Эй, тебе подлить?       От едкого голоса Картмана и неловкого поворота в его сторону закололо бок, но Твик всё равно кивает и получает пару глотков ликёра в свой кофе. Жиртрест всегда приносит какую-то дрянь, не то чтобы спаивая, просто подбадривая сошкольников. Ну и ещё он не хочет пить один. Если его спалят, Картман с лёгкостью покажет на остальных и будет отпизжен не один. Гандон.       — Такие непослушные детки, — качает головою жиртрест, убирая бутылочку в карман.       — Папочка хочет кого-то наказать? — неожиданно раздаётся грудной голос, и всех накрывает запахом сигаретного дыма и Кенни.       Кенни милый. Кенни безумно милый, даже когда матерится словно старый морской волк в пивной. Даже когда валяется в чудовищном похмелье где-то на диванах у владельцев домов, в которых они зависают, даже когда сидит, раскинув ноги, с Бебе на коленке и рукой с бутылкой в другой — он всё равно милый.       И сейчас, весь из себя розовощёкий, со счастливыми глазами, как льды Арктики на презентациях по географии, запыхавшийся и улыбающийся во весь белозубый рот — он до ужаса мил и очарователен.       — А что ты такой радостный? — с прищуром спрашивает Картман. — Факер отсосал?       Жиртрест до сих пор не может простить Кенни ту экскурсию, когда тот схватил ладонь Крэйга и сказал, что они в паре. Вообще, если быть честным, никто не знает, что между ними двумя. После той экскурсии они не общались, но года два назад их свела курилка. Оба только начали, и с тех пор общаются. Неизвестно, трахают ли они друг друга, ведь Кенни трахает всех, а Крэйг — это Крэйг.       Думая о том, как Кенни и Крэйг сдружились, Твик на автомате начинает озираться по сторонам, ища взъерошенную шевелюру чисто по инерции. Но, не найдя, равнодушно переводит взгляд на Кенни.       Который тоже смотрит на кареглазого. Каким-то непонятным взглядом, с едва заметной улыбкой. А может и вообще незаметной, может, у него нервы свели. Но всего лишь секунду, после чего поворачивается к Картману и говорит:       — Только не ревнуй.       После чего выхватывает у него из кармана бутылку и отскакивает от разоравшегося жиртреста на пару шагов.       Смотреть, как пьёт Кенни, всегда приятно. Твик не имеет ввиду ничего гейского, но когда полные губы обхватывают бутылку и буквально сосут, когда и так выдающиеся скулы ещё больше натягивают на себя бледную кожу, когда шея вся в целой палитре акварельных разводов, а именно — блядских засосов, не засмотреться сложно. Твик пялится, краем глаза замечая, что пялятся девчонки, что пялится Гаррисон, с которым пошляк флиртует второй год, что пялится подошедший Кайл. Давайте будем честными, все в этой месте немного влюблены в Кенни.       — Обсос недотраханный! — визжит Картман, выдёргивая из тонких пальцев бутылку.       — Я сверху, поросёночек, — ухмыляется Кенни, сглотнув и проведя языком по влажным губам.       — Хм, парень напрямую намекает мне на свою позицию, должен ли я проигнорировать это или въебать ему? — задумывается Картман, складывая пухлые руки на груди.       Дальше Твик не слушает. На часах показывает семь тридцать вечера, официально можно идти. Он разворачивается, быстро осушив термос с остатками, и шагает по направлению к выходу. Затолкав в шкафчик термос, дома и так их хуёвая туча, и натянув куртку, белокурый выходит из школы. Небо уже синее-синее, на нём горят яркие, тусклые, большие, средние, сгруппированные, одиночные звёзды. Обзор на них загораживает пар изо рта парня, он горячий, сразу улетает высоко, расщепляясь в давящем морозе октябрьского вечера.       Уши начинают гореть. Твик вздрагивает на внезапно прогудевшую где-то вдалеке машину, сразу ускоряя шаг. Он понимает, какое это блядство — быть зашуганным простыми звуками. Но мальчик не может поделать абсолютно ничего.       Проходя однообразные двухэтажные дома, небольшие лавки, высокие ели, требующие на себе белого рассыпчатого снега своими лохматыми иглистыми ветвями, слыша шарканье подошв о сухой серый асфальт, Твик ничего не может сделать с рвущимися в волосы дрожащими руками. С дёргающимся глазом и бушующими мыслями, бушующими в большом котле мыслями.       — Кофе, — бормочет Твик, — нужно было взять два термоса.       Он врывается в кофейню, срывает с себя куртку, параллельно выгоняя скучающего отца с места, завязывает на талии бордовый фартук и молниеносно делает себе кофе.       Выглотав за раз больше половины адского напитка, Твик понимает, что ничего не меняется. Вот и отлично, ему определённо лучше. Привычное действие помогающего кофе.       Он делает ещё стакан, чувствуя, как обжигает стенки горла, как из глаз стекает слеза, и тогда он по-настоящему успокаивается. Всё хорошо, всё нормально, он в кофейне, всё реально в порядке.       — Эй, — внезапно тихую Sinister Kid прорезает грубый низкий голос. Твик подпрыгивает и сглатывает слюну, когда видит перед собою высокого и на вид злого мужчину. — Мне кофе.       Твик кивает и берёт стакан из стопки. Его взгляд падает на ведьму с бородавкой, вчерашнюю ведьму. Почему-то ему не хочется давать мужчине стакан с этой ведьмой, и парень кладёт его на стойку, потянувшись за другим.       — Какого хера ты не наливаешь мне кофе в этот? — прикрикивает мужчина, пугая Твика до состояния сжатия всех внутренних органов. По груди расползаются мурашки, на затылке отчего-то сразу начинается ощущаться давление, это паника, это не стресс.       — Он упал, — выдыхает Твик, поражаясь своему голосу, голосу, а не писку. Этот Годзилла больше парня в сорок раз, и что-то подсказывает белокурому, что ему пизда. Но стакан он отдавать и не думает.       — Где он, блять, упал? — хрипло и по-сатанински рычит эта громила, и Твик не может нормально соображать, он просто воспринимает задними мыслями текст песни и приготавливается упасть в обморок, одёрнув рубашку.       — В пизде твоей он упал, — раздаётся голос, который Твик сейчас меньше всего ожидал услышать.       Кенни Маккормик каким-то образом оказывается рядом с мужчиной, слегка возвышаясь над этой грудой мразотной дряни своим стройным телом. Он не сводит пристального взгляда хрустальных глаз с ебала мужика, пока тот не хрюкает себе под нос и не уходит, оставляя за собою ошарашенного Твика. С Кенни никогда не хотят иметь проблем.       Маккормик закатывает глаза и приваливается локтём к стойке, и запах Мальборо Голд смешивается с вездесущим запахом кофе вокруг, что безумно успокаивает Твика. Он перестаёт сжимать в пальцах рубашку и смотрит прямо в блестящие глыбы, именуемые глазами.       — Кенни?       Он слегка улыбается и как будто чего-то ждёт пару секунду, после чего кивает и говорит:       — Thatʼs me, thatʼs me, the boy with the broken halo-ow**, — после чего подмигивает и расплывается в расслабленной улыбке.       Твик думает, что Кенни действительно ангел. В принципе, такое вполне может быть. Они же находятся в Саус Парке, мало ли, Кенни является ангелом-хранителем Твика. Парень сразу отгоняет эту мысль от себя, это же пиздецки нелепо, но тот факт, что Кенни появился в момент тотального пиздеца, да и ещё под песню, строчка которой действительно ему подходит — это странно.       — Тут круто, чувак, — осматривается Кенни, ещё больше шокируя Твика, который понятия не имеет, что Кенни Маккормик делает в его кофейне. — Ты не будешь против, если я буду иногда заходить?       Твик отчаянно мотает головою, он сам не понимает почему, но действие уже не отменить.       — Короче, Картман нашёл в кабинете Мэки тучу бухла, конфискованного у учеников, мы собираемся сегодня ночью в школу, ты хочешь?       Нет, Твик не лузер, и его всегда зовут на попойки, но обычно это либо Клайд, либо Баттерс, ну или Токен, но уж никак не Кенни Маккормик.       — Да ладно тебе, не бойся, — ухмыляется Кенни, уловив в карих глазах что-то похожее не беспокойство. — Никакой особой пизды не вставят.       — Я пойду.       Кенни широко улыбается.       — Тогда приноси свою задницу к двум в школу, особо не опаздывай, принцесса, — отваливаясь от стойки, говорит Кенни и быстрым шагом выходит из кофейни.       Sinister Kid сменяется The Go Getter, но Твик не особо любит эту песню. Ещё не до конца понимая, что вообще нахуй происходит, он переключает на Iʼm not the One, а потом, перескочив сразу две, включает These Days. Она клёвая.       Думая о глазах Кенни и о том, что парень действительно ангел со сломанным нимбом, сломанным под грязью Саус Парка и в принципе этого говномира, Твик копается в альбомах. Но ведь неважно, есть у ангела нимб, сломан он или сверкает, нимб вообще ничего не значит. Ангельская сущность всё равно остаётся при ангеле.       Парень вдруг вспоминает, что пришёл в кофейню на Ten Cent Pistol, то есть не с самого начала альбома. Твик хлопается на стул и вздыхает. The Black Keys хорошо влияют на него.