Новый путь

— В Мундусе, — начал Ванус читать с новой страницы, — борьба и неравенство суть то, что приносит перемены, а изменчивость есть самая сакральная из Одиннадцати Сил. Изменчивость — это сила, не имеющая цели и истоков. И долг прилежного псиджика «просветленного» умалять изменчивость, когда она приносит алчность, чревоугодие, праздность, невежество, суеверие, жестокость… — Да-да, и еще сто одиннадцать Растрат Духа. Давай опустим. Оторвавшись от книги, Галерион улыбнулся. Маннимарко стоял, облокотившись о балюстраду облюбованной ими беседки, и рассеянно наблюдал за двумя ученицами, которые в саду собирали яблоки. — Нам все равно нужно знать их наизусть. Так лучше запомнится. — Сомнение, лень, ересь, тщеславие, — эльф пренебрежительно передернул плечами. — Малакия. Пожалуй, я весьма расточителен. Ванус слегка покраснел и поерзал на деревянной лавке, подвигая книгу ближе к себе. Он рос, и по мере того, как менялось его тело, ломался голос и в голову закрадывались новые, неведомые доселе мысли, все легче становилось отказываться от одних Растрат и все труднее — сопротивляться другим. — Ну, хорошо… Так, долг прилежного псиджика «просветленного» умалять изменчивость… так… суеверие… А, вот, — наконец нашел он место, где заканчивалось утомительное перечисление Растрат, — и поощрять изменчивость там, где она приносит искусство, красоту, счастье и просветление. Для этого у человека есть один советник: Его разум. Если человек, которого наставляет псиджик, действует во зло и несет оэгнитр, «плохие перемены», и его не вразумить иным способом, то долг псиджика уравновесить оэгнитр любыми необходимыми мерами. — Что такое селлифрнсае? — вдруг спросил Маннимарко, сосредоточенно ковыряя заусенец. Ванус растерянно моргнул. Да, еще в начале нового курса они с Марко договорились о том, что к экзамену будут готовиться именно в таком формате, но вопрос друга все равно застал его врасплох. — Наш… наш священный долг. «Веские и праведные» назидания, даваемые простым людям и мерам. — Пра-авильно. Осталось научиться тебе отвечать, не запинаясь. — Да иди ты, — фыркнул Галерион, захлопывая книгу. Маннимарко засмеялся и поманил его к себе, а когда тот, все еще хмурясь, подошел, кивнул в сторону двух девочек с корзинкой яблок. — Смотри. — На что? — скептично отозвался Ванус. — Комната одной из них рядом с моей находится. — Да нет, ты не понял. Внимательней смотри. Галерион вздохнул и оперся о перила рядом с другом, исключительно из теплых приятельских чувств пытаясь разглядеть нечто такое неочевидное, о чем говорил Марко. Девочки, Илианте и Меларвен, похоже, отлично проводили время. Они смеялись, переговаривались о чем-то и снова смеялись, то и дело наклоняясь или присаживаясь, чтобы выловить из палой листвы очередное яблоко. Бойкая Илианте иногда подпрыгивала, чтобы тряхнуть нижние ветви яблонь и раздобыть совсем свежих яблок, и тогда Меларвен с криками убегала из-под дерева, прижимая к себе корзинку. Когда взгляд Илианте вдруг цеплялся за что-то особенно привлекательное в гуще кроны, она поднимала руку и сбивала приглянувшееся яблоко метким заклинанием. Солнце, пробивающееся сквозь розоватую листву, играло в длинных распущенных волосах Меларвен. Девочки сильно выросли с тех пор, как Ванус встретился с ними впервые, спустя полгода после того, как они с Марко прибыли на остров: обострились лица, налились груди, округлились бедра. Все еще по-детски неуклюжие, маленькие эльфийки изредка спотыкались и путались в длинных мантиях, но их звонкий смех оказался столь заразителен, что Галерион невольно разулыбался, подпирая голову рукой. Еще пара яблок в плетеную корзинку. Вкусных яблок — это всему острову было известно. — Ну? — голос Маннимарко сочился медом. — Видишь? Ванус вздрогнул и смутился, отводя взгляд. — Нет. В смысле, — поправился он, — вожделение — тоже Растрата Духа. — Пфф, кто говорил о вожделении? Я имел в виду, смотри, девочки вкусные яблоки собирают, можно попросить поделиться. И прежде, чем Галерион успел хорошенько пихнуть его в бок, Марко высунулся из беседки, весело окрикивая эльфиек. — Илианте! Предки учат, что знаниями надо делиться. — О чем ты? — так же криком отозвалась девочка. Ванус отодвинулся от друга на пару шагов, старательно делая вид, что его здесь нет. — Как насчет поделиться знанием о том, каковы на вкус пара яблок из вашей корзинки? Маленькие леди (в которых они превратились сразу после того, как поняли, что на них смотрят мальчишки) переглянулись и направились к беседке. Когда до нее оставалось несколько шагов, Илианте взяла одно яблоко из корзины и запустила им в Маннимарко. Тот и глазом не моргнул: вскинул руку со сложенными вместе пальцами, и фрукт замер в воздухе в паре дюймов от раскрытой ладони мага. — А самим что, не набрать? — насмешливо фыркнула Илианте. Маннимарко ловко подхватил яблоко, обтер его о мантию на груди и с явным удовольствием погрузил зубы в сочную мякоть, такую же розоватую, как и листья яблонь. — Ну так они уже набраны. — Лентяй. А ты? — обратилась эльфийка к Галериону. — Тебе тоже яблоко? Тот кивнул, неуверенно улыбаясь, и также получил свое лакомство. За непринужденными разговорами прошло чуть менее получаса. Из всех четверых Илианте лучше всего удавалась магия стихий, и девчонка не пренебрегала возможностью лишний раз этим похвастаться. Марко отвечал колкостями: прочие-то направления ей особо не удавались. Галерион же поначалу молча жевал свое яблоко и пытался припомнить, числятся ли в длинном списке Растрат Духа хвастовство и гордыня, но после расслабился и также увлекся беседой. Наименее многословной оказалась Меларвен: эльфийка просто стояла, обеими руками придерживая свою корзинку, улыбалась и изредка хихикала над особо удачными шпильками Маннимарко. Она была красива, что еще нужно для счастья подростку? При взгляде на нее в груди разливалось приятное тепло, и Ванус поймал себя на том, что искренне недоумевает, как может навредить ему такое светлое и доброе чувство?

***

Это было трудное время. Ученики достигли того возраста, когда маленькие мальчики превращаются в молодых мужчин, а невинные девочки — в женщин, и, одолеваемые страстями, они бросались из крайности в крайность, вздорили с наставниками (даже вечно застенчивый и послушный Ванус Галерион), баловались и то и дело подвергали сомнению истины, которые постигали на лекциях. И именно на это время пришлось углубленное изучение Старого Пути. На любое возражение у монахов-учителей находились железные аргументы, любая слабость порицалась как недостойная. Медитации превратились в настоящее испытание, ведь перед тем, как приступать к ним, необходимо было привести свой внутренний мир к покою и равновесию. Нередко наставники прибегали к заклинаниям успокоения, но отмечали: каждый из учеников должен научиться справляться с собой и без магии. Тексты в книгах становились все сложнее для понимания, родословные древних родов Саммерсета пестрили датами, которые нужно было знать наизусть, сразу несколько изучаемых языков путались и мешались в головах в какую-то непереводимую кашу. Наставники, кажется, делали все, чтобы подросткам было попросту некогда думать о чем-то кроме всевозможных путей самосовершенствования. — У истоков всего стоит дуализм Ану и Его Другого — Падомая, — рассказывал Якхезис, расхаживая вдоль занятых учениками скамей. — Вечный Невыразимый Свет и Разрушающее Невыразимое Действие. В середине же находится Серое Может Быть — Нирн. В большинстве культур Ану почитается за роль, которую он сыграл в создании мира, но Падомай заслуживает куда большего уважения, потому как он тот, кто вызывает реакцию. Он — изначальный Создатель, сущность, создающая перемены и ничего, кроме них. Кто-нибудь процитирует, что говорил о переменах великий Тахеритэ? Мастер обвел учеников взглядом и остановился на Элнисифете. Будучи самым старшим в своей группе, юноша легче других сейчас усваивал новые знания. — В Мундусе, — после недолгого замешательства ответил Элнисифет, — конфликт и неравенство влекут за собой перемены, а перемена есть самая священная из Одиннадцати Сил. Перемена — это сила без цели и происхождения. Якхезис удовлетворенно кивнул. — Ану есть Порядок, в то время как Падомай — Хаос, сила, что изменяет и порождает, избавляя Серое Может Быть от гниения и застоя. Даже то, что кажется идеальным, в этом измерении не вечно, не может и не должно им быть. В капелле ненадолго воцарилась тишина, только скрипели писчие перья да шелестела по каменному полу мантия Великого Мастера. — Изначально, — продолжил он, дав ученикам время все записать, — как непостижимое Странное Измерение существовал Мифический Аурбис — своего рода Пенумбра, полутень, связанная с Серым Может Быть и центром между есть и нет Ану и Падомая. Он содержит многочисленные измерения Эфириуса и Забвения, более известных как Этериус и Обливион, и множество других, менее структурированных форм. Галерион тоскливо нарисовал в своем свитке значок бесконечности. — От двух первосущностей произошли эт’Ада, Изначальные Духи, сделанные из частей бессмертной полярности. И первым из безвременья появился Ауриэль, Дракон Времени, чье появление облегчило задачу других духов по воплощению, так как с момента его рождения начали течение годы. Вопреки убеждениям наших саммерсетских сестер и братьев, Ауриэль не является чистой кровью Ану, потому как без влияния Падомая не произошло бы перворождения. Не обманывайтесь и в понятии времени — тогда оно не было линейным. Один день в Странном Измерении мог длиться тысячи лет, а долгие годы — пролетать за одно мгновение. Боги и Демоны формировались, деформировались и создавались снова. Якхезис помолчал, вышел на середину капеллы и остановился, складывая руки за спиной, как всегда бывало, когда он собирался перейти к самому важному. Ученики подняли головы от своих свитков и поерзали на скамьях, готовые слушать. — Последняя история сущностей Мифического Аурбиса — история их собственной смерти. Для одних это была лишь художественная трансфигурация в единую форму, в немагическую субстанцию мира. Для других — война, их всех уничтожившая, а тела их позже стали частью субстанции мира. Еще для кого-то это означало романтический брак, счастливое отцовство или материнство. Так или иначе, духи-родители должны были умереть, чтобы освободить путь более успешным смертным расам. Следуя догмату изменчивости, Лорхан — Великий Плут — подтолкнул остальных к этому, и Серое Может Быть обрело материальную форму. Сущности создали расы Аурбиса смертных по своему образу и подобию, а затем умерли, став перерожденными эт’Ада. После своей смерти эти магические субстанции отделили себя в природе от других магических субстанций из Странных Измерений. Именно их смертные почитают как аэдра и даэдра за пределами острова. Рассвет Мифической Эры стал для нас тяжелым периодом болезненного неумолимого отмежевания от божественного. Великий Мастер обвел учеников строгим взглядом, и те, кто уже снова успел заскучать, вновь сели ровно и расправили плечи. — Истина в том, что боги наши суть предки наши, — он часто повторял эти слова. — Величайшие из смертных, кто прожил достойную жизнь, полную испытаний, кто не поддался влиянию темных сил, что неусыпно сторожат нашу душу. В естественной смерти нашли они освобождение от своей немощной плоти и вознеслись в толщу Аурбиса, возвращаясь в первоматерию, от которой были когда-то отрезаны. Словно тоску по родине, каждый из нас может в груди ощущать эту тягу к божественному. — Извините, — аккуратно обратился к наставнику кареглазый бретон. Якхезис кивнул, позволяя ему говорить. — То есть, получается… мы и есть боги? — Нет, — ответил альтмер. — Мы наделены силой, властью и, главное, знанием, это ставит нас выше прочих, но, тем не менее, не делает богами. И нет, преждевременная кончина также не сделает никого из вас богом. Тяжелый взгляд Великого Мастера вдруг остановился на Маннимарко, но тот не опустил головы, ответив безмолвной равнодушной уверенностью. Якхезис нахмурился, и у Вануса неприятно засосало под ложечкой. Наставник никогда ничего не делал без веской на то причины. Вечером у учеников состоялся серьезный разговор с учителем. Якхезис был мудрым эльфом и, кажется, прекрасно понимал, что тревожит молодое поколение, и все же оставалось ощущение недосказанности, слепого пятна, недоступного взору Великого Мастера. Галерион понимал, что не сможет объяснить все, что творится у него в голове, душе и сердце, и оттого чувствовал себя неуверенно и глупо. Псиджик спрашивал, осталось ли что-то неясным после сегодняшней лекции, объяснял, рассказывал, особое внимание теперь уделяя Растратам Духа. Сто семнадцать Растрат, сто семнадцать голодных паразитов, готовых приклеиться к благородному праведнику и отравить его, как гнилостный червь отравляет рыбу. Ванус молчал, и Якхезис обратился к нему отдельно и вопрошал до тех пор, пока мальчишка не сдался. Признаться в своей симпатии к Меларвен было, пожалуй, даже сложнее, чем выучить все даты из семейного древа фестхольдского рода Рилис. Особенно в присутствии Маннимарко, хотя по выражению лица последнего Ванусу мгновенно стало ясно, что этот гадкий проныра давно уже сам обо всем догадался. — А-а, — с пониманием протянул Якхезис, глядя куда-то поверх головы покрасневшего, как свежая свекла, Галериона. — Вот, значит, как. Что ж… Шагнув вперед, Мастер мягко опустил ладонь на плечо своего ученика. Ванус вздрогнул: никто, кроме отца и Хелианда, к нему так раньше не прикасался. — Для начала я хочу, чтобы ты понял. Нет ничего зазорного в светлом чувстве, которое каждый из нас испытывает, услаждая взор красотами материального мира. Мы смотрим на пышный цветущий куст или на то, как скачет по пастбищу горделивый олень, на завихрения магических энергий вокруг осколков небесных кристаллов — и улыбаемся. Мы видим, и наша душа радуется благоденствию в мире, который оберегает наш Орден. Якхезис убрал руку, и Галерион невольно напрягся, с опаской поднимая на него взгляд. Маннимарко, стоявший рядом, неопределенно передернул плечами. — И совсем другое дело, когда речь идет о похоти. Это не чувство, это — инстинкт, зарождающихся в самых низменных глубинах бренной плоти. К чему мы стремимся, потакая ему? Удовлетворить желание, которого не понимаем, повергая себя в невежество. Обладать тем, кого желаем, предаваясь гордыне и уничижая дух, подобный нашему. Забыться, отстраняясь от разума, который суть единственное, что уберегает нас от падения в Бездну. Похоть отравляет мысли, мешая сосредоточению и учению. В Нирне мы были рождены слабыми, раздираемыми сомнениями и мучимыми потребностями, и мы ринулись на зов инстинктов, мы выжили, подчиняясь своей плоти, но это время прошло. Мы преодолели то, что делало нас страждущими и слабыми. — И по-прежнему не способны избежать утомления, голода и жажды. Псиджик перевел взгляд на Марко. Тот смотрел прямо и с вызовом, его светлые фиалкового цвета глаза лихорадочно блестели. На мгновение Галериону стало страшно за друга: от Якхезиса веяло такой силой, словно ему не стоило большого труда растереть кого-либо в пыль одним лишь взглядом. Наверняка, так оно и было. — Мы — по-прежнему пленники своих тел, — с нажимом возразил ученику учитель. — Мы утратили свое единство с божественным и вынуждены поддерживать жизнь в своей плоти, потому что не прожив достойной жизни, мы не вернемся к первоматерии. Не предаваясь чревоугодию, мы можем значительно умалять свой голод. Не впадая в безумие, отдыхать практически без сна. Можем ограничивать себя и в другом, благом воздержания укрепляя свой дух. — А что же с теми, кто не прожил достойной жизни? — Их ждет Забвение. — Им поклоняются, — Маннимарко повысил голос. — Их почитают. У них тоже есть свои храмы и алтари. — Они есть плоды собственных кошмарных деяний и обречены влачить свое жалкое существование, полное муки и одиночества, в своих пропитанных ядом осколках реальностей на краю обрыва в Бездну Падомая! Галерион испуганно прижал уши к голове и едва не зажмурился. Гнев наставника с некоторых пор стал одним из самых страшных его кошмаров. В кабинете повисла звенящая тишина, настолько тяжелая, что хотелось взвыть. Несколько мгновений показались Ванусу бесконечно долгими. Марко не двигался, только прожигал учителя взглядом, глубоко и неровно дыша. Якхезис прикрыл глаза, помедлил, успокаиваясь или, может, вознося молитву предкам, глубоко вздохнул и наконец заговорил вновь. — Маннимарко, — казалось, что голос его проникал прямо в душу, касаясь самых чувствительных ее струн. — Темное пятно в твоем сердце — результат чужой алчности, жестокости и невежества. Волей наших великих предков ты оказался достоин ступить на берег Артейума, ты, как никто другой, должен бороться с Растратами. Ты силен телом и духом, но разум твой в смятении. Тебе нужно справиться с этим, и тогда ты познаешь высшую мудрость. Но каким бы сильным он ни был, Марко оставался всего лишь подростком, и ему нечего было противопоставить такому могущественному магу, как Великий Мастер Ордена Псиджиков. Его выдержки не хватило надолго, и уже после нескольких слов наставника он опустил взгляд, с силой закусывая нижнюю губу. Галерион испытывал смешанные чувства. Он бесконечно уважал Якхезиса и искренне недоумевал, где можно было набраться столько наглости, чтобы спорить с ним, но Марко… Марко был его другом. Другом, вдруг понял Ванус, о котором он практически ничего не знал.

***

Маннимарко как чувствовал, что у Галериона возникли вопросы, на которые не хотелось отвечать, а потому, едва Великий Мастер отпустил их от себя, эльф быстрым шагом направился прочь. Он был непривычно задумчив и мрачен и шел явно не в свою комнату в ученическом корпусе, так что Ванус не сразу решился на то, чтобы догнать его. — Марко! Куда ты? Да постой же! — Что? — тот обернулся не сразу и так резко, что Галерион чудом на него не налетел. — Я… Темное пятно… Что учитель имел в виду? — Это не твое дело. Ванус почувствовал, как кровь прилила к лицу вместе с негодованием. — Как не мое? Тебе известно о моем прошлом, так почему я не могу знать о твоем? — Я не заставлял тебя о нем рассказывать. Повисла долгая пауза. Галерион не нашелся, что возразить, он действительно был из тех, кто охотно рассказывал о себе, стоило только обнаружиться благодарному слушателю. На Артейуме бывший раб научился быть доверчивым и открытым, почитая это за благо. С того памятного дня, как он прибыл на остров, Ванус, пожалуй, впервые столкнулся с тем, что его самое светлое и искреннее намерение осудили вместо того, чтобы поощрить. И кто? Его лучший друг! — Тебе не кажется, что это было бы справедливо? — Много ты на своей ферме справедливости повидал? Ванус стиснул зубы, но сдержался, не стал отвечать в той же манере. Он понимал: Маннимарко просто провоцирует его, чтобы разозлить и лишить возможности мыслить здраво. Гнев — одна из ста семнадцати Растрат Духа. — Мы знакомы уже не один год. И что, ты никогда мне не расскажешь? Все, что я знаю о тебе, так это то, что раньше у тебя не было имени. — Тебе этого мало? — Маннимарко огрызнулся не хуже раздраженного пса, даже слышно было, как клацнули зубы. — Тебе это ни о чем не говорит? — Нет, — искренне ответил Галерион, разводя руками. — Я не могу представить себе, в каких местах не дают имен детям. — В таких местах, где лучше не бывать. Зловеще умолкнув, Марко подошел ближе, заглядывая прямо в глаза сверстнику. Чувствуя себя неуютно от этого взгляда, Ванус приподнял плечи и слегка отстранился, но не сделал ни шагу назад. В чем-то он, может быть, и уступал другу, но слабее его определенно не был. Ни как воин, ни как маг. — Я видел такие ужасные вещи, — от горячего дыхания Марко на собственной коже по спине пробежали мурашки, — которые тебе даже в самых страшных кошмарах не снились. — Я видел труп своего отца… после того, как он несколько недель провисел в жару на солнце. Ты уверен, что тебе есть, чем меня испугать? Маннимарко надолго замолк, глядя на Галериона в упор. Быть может, он ждал, пока его застенчивый и слабохарактерный друг отведет взгляд, уступит, сдастся, но Ванус подрос и окреп, в нем осталось значительно меньше рабского, чем какие-то три-четыре года назад. Наконец эльф с ухмылкой отстранился. Ситуация теперь явно его забавляла. — Ты все еще недостаточно убедителен. — Что?.. — Галерион растерялся. — Неубедительно, говорю. — Но я не… — Дело не в прошлом, понимаешь? Вся эта философия, о которой нам тут рассказывают… Голова от нее пухнет. Мы вроде как боги, а вроде бы и нет. Вот ты, когда был Тректусом, чувствовал себя богом, а? — и продолжил, не дав другу и рта раскрыть. — Это что же, нам тоже придется продлевать себе жизнь раза в три, чтобы достичь какого-то там величия? И многие ли из мертвых в действительности стали богами? — Ты не веришь в Старый Путь?.. — Не знаю. Предки на мои молитвы ни разу не отвечали. — Может, ты недостаточно прилежно молился? — Или не тем, — Марко снова криво усмехнулся, складывая руки на груди. — Да, — с готовностью согласился Ванус, радуясь тому, что они не успели всерьез разругаться. Ведь, по сути, Маннимарко был для него самым близким существом на всем острове. — Или не тем.