Новый путь

Ванус не думал, что ему так скоро позволят приобщиться к уходу за птицами. Это было по-настоящему радостное и волнующее событие. Новая ответственность с долей риска, ведь в огромном вольере жили не только безобидные певчие пичужки, но и крепкоклювые скайримские ястребы, и длинноногие шагатели из глубин Чернотопья, и морровиндские огнептериксы, и даже «семейная» пара скальных наездников. И хоть птицы все были мирные и воспитанные, наставники велели держать заклинания наготове: чтобы успокаивать раздраженных животных и исцелять нанесенные ими раны. «Правда, — заканчивал тогда свою ознакомительную речь данмер-псиджик, — даже при помощи магии самых опытных мастеров вернуть на место откушенный палец будет не так-то просто». Работать в птичнике полагалось в перчатках и под воздействием укрепляющих плоть чар. Галериону нравилось возиться с птицами, хотя некоторые из них и птицами-то толком не были. Огнептериксы, например, больше всего походили на крылатых ящериц, по недоразумению обросших перьями. Работы всегда находилось немало: чистка клеток, обновление наложенных на них чар, сбор ценных алхимических ингредиентов. В птичнике ученики дежурили обычно по двое, но нередко бывало такое, что кто-то еще просто вертелся рядом, наблюдая за тем, как работают сверстники, и рассказывая что-нибудь свое. Нередко, но не сегодня. Сегодня Ванус дежурил вместе с Каэрнамо, и в округе не было больше ни одной черной души: только птицы да скот на пастбище. И все бы ничего, не будь Каэрнамо той компанией, которой Галерион меньше всего желал. — А Марко где? — то, что ученик отвлекся от докучливых рассуждений на, похоже, единственную волновавшую его тему, можно было почтить за чудо. — Не знаю. И пусть наставники учили высоко ценить истину, в этом случае Ванус полагал, что может позволить себе небольшую ложь во благо. Правда, благо тоже было сомнительным. После того, как Илианте пару месяцев назад случайно обнаружила в библиотеке скрытую от посторонних глаз секцию, они с Маннимарко частенько стали туда наведываться, а Галерион, пусть и беспокоился за них, не мог заставить себя рассказать об этом мастерам и доставить друзьям неприятностей. Тем более что после очередного прикосновения к тайному знанию Марко возвращался такой вдохновленный, с полными жизни глазами и широкой улыбкой на губах… и ничего толком, как всегда, не рассказывал. — М. Понятно, — не похоже было, чтобы судьба Маннимарко действительно волновала Каэрнамо. Он быстро вернулся к тому, от чего отвлекся. — Я просто не знаю, понимаешь… У нас с Рене все могло бы прекрасно сложиться. Я уверен, что он… тоже неравнодушен ко мне. Да вот только, ну… Мастер говор-ай! Ванус резко обернулся, опасаясь, что рассеянного эльфа опять кто-то клюнул. Небесные корольки, маленькие и юркие певчие птички с нарядным лазоревым оперением, испугались и заметались по клетке, так что пришлось прочесть над ними заклинание гармонии, чтобы успокоить. — Вот же, — Каэрнамо замешкался и удержал себя от того, чтобы оскорбить крылатое создание. Скальный наездник, висящий в воздухе напротив него, глухо хлопал кожистыми крыльями и внимательно следил за альтмером своими маленькими белесыми глазами. — Может, ты попробуешь? Он однажды точно мне руку отхватит. Ванус вздохнул и закрыл клетку небесных корольков. — А ты не говори так — и не отхватит. Проворчав что-то неразборчивое, Каэрнамо взял большую щетку и занялся чисткой шагателя. Огромная бескрылая птица с мощными ногами и загнутым клювом, которым легко проломила бы коровий череп, дремала и на очередного эльфа, охочего до ее жестких илисто-серых перьев, не обратила никакого внимания. «Наездники никогда не приземляются», — помнил Галерион, натягивая перчатки и обновляя заклинание твердой плоти. Работа в птичнике отнимала порой не меньше сил, чем обычная тренировка. «Наездники всегда голодны». Создание перед ним было крупным старым самцом, похожим одновременно на птицу и ящера, с кожистыми гребнями на груди и спине и напрочь лишенным задних лап. С возрастом он не утратил ни крутого, свойственного своей породе нрава, ни клюва, полного острых мелких зубов. Здесь, на острове, где порою творилось невозможное, двух когда-то привезенных с самого Вварденфелла скальников, бич одиноких путешественников и домашнего скота, научили слушаться хозяйских рук. Кормили их строго в отведенное время, и учеников к этому делу не допускали. Но даже прирученный, привязанный к месту магией и лишенный права по-настоящему охотиться, скальный наездник оставался опасной и гордой тварью. «Наездники не забывают обид и никогда не упускают свою добычу». Быть может, именно поэтому они так нравились Маннимарко. — Ванус! — в голосе Каэрнамо отчетливо слышалось негодование. — Не отвлекай меня. Зависший в воздухе скальник неохотно, но подпустил к себе, и Галерион мысленно поблагодарил его за это. Ухватившись за кончик змееподобного хвоста с венчавшей его кисточкой, он принялся аккуратно расшатывать крупное лохматое перо, стараясь не доставлять животному неудобств. — Мне нужен совет. Хоть чей-нибудь. — Я же тебе сказал уже. Все это — Растраты Духа. И то, сколько места оно занимает в твоих мыслях, только подтверждает, как много вреда от подобных… чувств. Они жили в бешеном ритме. От рассвета до заката ученики были заняты тем, что постигали множество разнообразных дисциплин, и с наступлением ночи они в изнеможении падали на свои кровати. Культура, история, языки, медитации, тренировки. И все же самой большой проблемой Каэрнамо уже которую по счету неделю оставался бретон из их группы — темноволосый мальчишка по имени Рене. Поначалу Каэрнамо обнаружил, что к молодым эльфам его тянет больше, чем к эльфийкам. Позже — что сильнее, чем эльфы, его привлекают забавные круглоухие, которых на всем острове отыскать можно было не более десятка… А потом Каэрнамо окончательно потерял голову. — Но это же выносить невозможно! — воскликнул он, взмахивая щеткой. — И это еще не год терпеть, не два и даже не двести, а всю жизнь! — Никто не говорил, что будет легко. — Никто вообще ничего не говорил. И не спрашивал. Отправили со словами, мол, великая честь, а кто я такой был, чтобы возражать? Галерион промолчал. Ему наконец удалось выдернуть перо из хвоста наездника, и он спешно отошел от животного, избегая лишний раз его раздражать. — Я не могу, понимаешь ты или нет? Не могу так! Когда я вижу его, все внутри переворачивается, я словно теряю рассудок, это как… как… — Я знаю, как это, — холодно и резко возразил Галерион, так что Каэрнамо растерялся. Таких интонаций в голосе тихого и терпеливого зубрилы он еще не слышал. — Да?.. — Да. И учитель помог мне с этим справиться. Существуют специальные заклинания, травы, сила воли, в конце концов. Ты ведь слышишь себя. Разве ты постигаешь истину, как учат нас мастера? Нет, ты тратишь время и силы на пустые привязанности. Если бы ты хотел избавиться от этого состояния, то избавился бы. А так… По-моему, ты просто наслаждаешься им. В какой-то момент Ванусу показалось, что Каэрнамо сейчас попросту кинется и ударит его. Сжатые кулаки, лихорадочно блестящие глаза, тяжелое дыхание. Всем своим видом он напоминал одержимого, и Галериону вдруг стало страшно. Не потому что он рисковал нарваться на драку впервые с тех пор, как сбежал из дома, а потому что видел перед собой нечто ужасное. Воплощение того, о чем так много говорили наставники. Тьму, во имя борьбы с которой и был когда-то основан этот Орден. Подняв руки к груди, Ванус сложил пальцы в необходимый жест, одними губами бесшумно произнося заклинание. Каэрнамо мгновенно побледнел и дернулся было вперед… но остановился и подавленно опустил голову. Волнистые медного оттенка пряди упали ему на лицо. Не совсем тот эффект, которого ожидал Галерион. На смену улегшемуся страху пришел стыд за собственную оплошность. Маннимарко иллюзии удавались гораздо лучше… Он-то уж точно смог бы улучшить чужое настроение вместо того, чтобы ухудшить его. — Что такого плохого в том, чтобы любить? Быть рядом и вместе, — Каэрнамо всхлипнул и помотал головой, — вместе постигать эту проклятую истину! Он вздрогнул, когда почувствовал чье-то осторожное прикосновение, и поднял взгляд, спешно размазывая слезы по раскрасневшемуся лицу. Трудно сказать, понимал ли эльф, что находится под действием заклинания, но столь открытого проявления эмоций наверняка стыдился. — Вспомни, что говорили учителя о плохом и хорошем, — Ванус мягко улыбнулся, силясь ободрить его. На сей раз своими силами, не прибегая к чарам. — Плохое условно, если это не оэгнитр. — Но… Но невозможно же только смотреть? — Возможно. Просто поговори об этом со своим наставником. Если сам переборешь стеснение, то покажешь ему, что готов работать над своими Растратами. Он оценит это. Каэрнамо одарил любимца Великого Мастера внимательным долгим взглядом. Галерион понимал его, прекрасно понимал, но как было поделиться с ним этим? Вся эта история с Меларвен… Тогда Ванусу казалось, что он свихнется от переполнявших его эмоций, от напряжения, звенящего между ними, от каждого взгляда, что кидала она в его сторону. Якхезис пришел ему на помощь очень вовремя, вернув душу ученика в состояние гармонии и покоя. Уж коли ветреное сердце обнаружило тягу к кому-то, стоило смотреть, наблюдать и радоваться его успехам. И Галерион радовался, пусть Меларвен оттого, кажется, счастливее не стала. «Ничего, — уверял его Мастер. — Она постигнет эту мудрость и оценит твою жертву и твою заботу. Ей просто нужно чуть больше времени». — То есть, — голос Каэрнамо звучал странно, будто несколько неестественно, — ты справился с этим? Ванус почувствовал себя неуютно, но руки с чужого плеча не убрал. — Это… Это не было просто… До сих пор не просто… Он не понимал, что заставило его оправдываться, не мог объяснить, почему вдруг стало так важно ответить на вопрос «правильно». Каэрнамо был таким же учеником, как он, мальчишкой альтмером, разве что старше на год… Но наставник, Великий Мастер Якхезис, величественный и непонятный, казался Ванусу ближе по духу, чем он. Это пугало и льстило… но пугало гораздо больше. Грозило одиночеством и отчуждением, к которым Галерион был попросту не готов. — Я ни за что не решился бы рассказать ему, но он так спросил… Я не смог солгать. Без капли магии, я уверен! Он поддержал меня, подсказал, как справляться… Ведь так было правильно, верно? Следовать Старому Пути, воздерживаться, бороться с Растратами. Так учили наставники. В тот солнечный день, когда «Вестник» причалил к берегам Артейума, никто из них еще не понимал, от сколь многого им придется отказаться и сколь многое предстоит приобрести. Они росли и крепли, учителя становились строже, и полагалось почитать за благо преодоление все новых и новых трудностей, которые ложились на плечи учеников. Бессвязный внутренний монолог оборвался, когда Галерион понял, что Каэрнамо думает вовсе не о том, о чем он призывал его задуматься. Внутри все похолодело, а лицо, напротив, обдало жаром, и Ванус отшатнулся, отдергивая руку. Переполошились уже успевшие задремать мелкие птицы. Предупредительно вскрикнул скальный наездник. — Не смотри на меня так! Каэрнамо растерялся, но быстро взял себя в руки. — Я… Я да… Наверное, надо поговорить с наставником. Определенно надо, — он негромко засмеялся, и Галерион заметил, как покраснели кончики его ушей. — Сегодня же, пожалуй. Ты справишься здесь? — Да, — с готовностью отозвался Ванус, который больше всего на свете сейчас желал оказаться где угодно, но не в птичнике наедине с Каэрнамо. — Тут немного осталось. Больше эльфы не обменялись ни словом. Каэрнамо молча положил на место все щетки, перчатки и прочие приспособления для чистки животных и клеток, перекинул через плечо небольшую сумку, в которой ученики обычно носили свитки и книги, и вышел на улицу. Только теперь Ванус вздохнул свободно.

***

— Вот чего ты смеешься? Ты же знаешь, что это совсем не смешно. — Отнюдь! — Маннимарко с улыбкой посмотрел на своего хмурого друга и слегка склонил голову к плечу. — Он ведь не тронул тебя? Ванус уже добрые полчаса отчаянно пытался избавиться от жгущего скулы румянца, и даже прохладный ночной воздух, похоже, был не в силах помочь ему. — Нет. И не тронул бы. Это невозможно. Марко подпер голову рукой и скептически изогнул бровь. В бледном свете полной Секунды его отросшие почти до плеч волосы казались будто сотканными из тончайших нитей серебра. — Неужели? Ты так хорошо его знаешь, чтобы судить? — Я хорошо знаю наставников, знаю учение, следую ему. — И уверен в том, что все остальные — такие же, — он помедлил, подбирая слово, которое нельзя было бы счесть обидным, — прилежные, как ты? Галерион смутился. Каэрнамо, Меларвен, сам Маннимарко… У него было слишком много примеров обратного. — Но… но это же неправильно. Почему никто, кроме меня, этого не понимает?! — в его голосе зазвучала совсем по-детски звонкая обида. — Марко? Эльф, удобно устроившийся на перилах лоджии, отвлекся от созерцания дивной красоты лунного диска и посмотрел на друга, как на надоедливую шумную чайку. Учитывая, что здесь было достаточно высоко, он подвергал себя немалой опасности, взбираясь на балюстраду. — Что? — Объясни мне! Хоть ты можешь мне объяснить? — А как же Великий Мастер? Он же тебе все объясняет. — Я, — Ванус запнулся, пытаясь найти аргументы, и, вопреки своему обыкновению, продолжил без них, — я хочу, чтобы ты объяснил. Маннимарко улыбнулся. Тепло и мягко — так, как улыбался очень редко, и Галерион устыдился того, что повысил на него голос. — Тут нет какого-то… единственного объяснения. Эльфы разные. Мало таких, как ты, кто считает, что правила нарушать нельзя, а наставник всегда и во всем прав. — Потому что мало кто родился рабом? — прозвучало угрюмо и глухо. — Возможно, хотя, знаешь… Я думаю, для этого вовсе не обязательно рождаться рабом. Ванус досадливо фыркнул и прислонился спиной к декоративной колонне, складывая руки на груди. Он не понимал происходящего, и это его раздражало. Не мог разобраться в том, что чувствует, и это мешало сосредоточиться, путало мысли. Да и рабское прошлое… Иногда Ванусу казалось, что он никогда от него не отделается. Всегда будет помнить унижение и страх перед хозяином и его сыном, всегда будет беспрекословно подчиняться тому, кто выше, важнее, старше. Последовавшая далее мысль заставила Галериона раскрыть глаза шире, утопая растерянным взглядом в мягком полумраке лоджии. Хелианд. Что сказал Хелианд перед тем, как покинуть остров? Он сказал: «Думай своей головой». — Марко! Получилось так резко, что успевший задремать на перилах эльф вздрогнул и едва не свалился. — Да ты убить меня решил, что ли?! — Извини. Я… Ванус умолк, оторопело хлопая глазами. «Я» что? «Решил больше не слушаться Мастера Якхезиса»? Даже в мыслях это звучало чудовищно. «Решил быть как вы»? Ну уж точно не как Каэрнамо… А Маннимарко ждал ответа и выглядел так, будто одна голубоглазая мямля порядком ему надоела. — Я хочу попробовать… «Нарушать правила»? Нет. «Быть себе на уме»? Нет. Слова складывались во фразы одна хуже другой, ни одна из них не передавала и половины необходимого смысла. Галерион смотрел на друга с отчаянной надеждой на то, что тот поймет сам, без слов, что не придется ничего объяснять и самому перед собой оправдываться за каждое неверное слово. Маннимарко вновь засмеялся и развернулся, усаживаясь спиной к луне, на которую до этого смотрел. Ванус не любил, когда он так делал: одного неосторожного движения было бы достаточно, чтобы свалиться вниз, а левитацией никто из них пока что не владел. — Тесна золотая клетка, да? Галерион испытал смешанные чувства. Он не только поддался слабости, но и признался в ней. Теперь, когда Марко произнес это вслух, совесть с новыми силами впилась в сердце стальными когтями. За какое-то считанное мгновение Ванус успел тысячи раз пожалеть о том, что пренебрег наставлениями Великого Мастера. В мыслях, пока лишь только в мыслях, но уже этого было достаточно для того, чтобы Галерион думал: произошло нечто непоправимое и ужасное. И одновременно… ему тоже хотелось смеяться. Потому что Марко понял. Потому что никогда всерьез не отталкивал от себя и не оттолкнул сегодня. Потому что улыбался, шутил и всегда был готов поддержать, даже если вел себя как последний разбойник. Потому что Маннимарко, порывистый, своенравный, с темным прошлым, о котором молчал, и шрамом, о котором каждый раз рассказывал новые небылицы, просто был рядом с ним.