Новый путь

Время, как известно, лечит. Понадобился не один год на то, чтобы остыли жаркие угли отрочества, погасли мимолетные порывы и истлели чувства, оставив после себя лишь пепел равнодушия и спокойствия. Ученики выросли, и, глядя на них, монахи-наставники вздыхали с нескрываемым облегчением. Всем им было хорошо известно, через что пришлось пройти подрастающему поколению. Их сочувствие было искренним. Словно гончарные мастера, псиджики методично вылепливали из чистой податливой глины чужого сознания настоящие произведения искусства, и глина эта, наконец-то, отвердела, перестала пачкать руки, забиваться под ногти и норовить соскочить со станка. Оставалось лишь нанести на изделия нужный узор. Теперь это была работа не с капризными и легкомысленными детьми, а с юношами и девушками, способными отвечать за свои поступки. Когда монахам удалось выследить, кто повадился заглядывать в запрещенные книги, Маннимарко и Илианте понесли суровое наказание. Приглянувшуюся им секцию библиотеки скрыли новым ворохом всевозможных защитных заклятий. Ванусу оставалось только досадливо фыркнуть — он ведь так и не набрался храбрости, чтобы туда заглянуть. О наказании ни Илианте, ни Марко распространяться не стали. В первые дни после скандала в библиотеке они выглядели настолько подавленными, что остальные ученики сошлись в едином мнении: никто из них не хотел бы испытать ничего подобного. Роман Рене и Каэрнамо вышел бурным, но коротким. Кроме того, что их обоих тяготило осознание разрушительной природы их отношений, эльф и бретон еще и категорически не сошлись характерами. Они часто ругались и постоянно были недовольны друг другом, подолгу не разговаривали и без конца жаловались всем, кому не везло в такие моменты попадаться им на глаза. Наставники терпели и поддерживали своих подопечных, как могли, хоть и осуждали их связь. Кроме того, монахи не настаивали на разрыве, сохраняя тем самым лояльное к себе отношение двух раздражительных подростков. Но, как и любое древо, которое, если долго и методично подпиливать ему корни, непременно упадет, так иссякло и чувство, что тянуло Рене и Каэрнамо друг к другу. Никто из них особенно не переживал о том, что эти отношения завершились. Зато после того, как угасла никому не нужная страсть, пылкие аколиты смогли, наконец, посвятить себя учебе, чему монахи были несказанно рады. Правда, если верить пикантным сплетням, не прошло и пары недель, как Каэрнамо успел проверить на прочность кровать одного из учеников-данмеров. Но то были всего лишь слухи. Никто не смог или не захотел ни подтвердить их, ни опровергнуть. Интрижка Маннимарко и Илианте (а чтобы понять, что она действительно была, Галериону пришлось однажды случайно застать этих двоих за недвусмысленным занятием) также не продлилась долго. Впрочем, на желании Марко учиться это, похоже, никоим образом не сказалось. Он был не из тех, кто мог с головой погружаться в чтение старых пергаментов или внимательно слушать витиеватые речи наставников дольше полутора часов подряд. Марко ко всему относился с легким налетом пренебрежения, по-прежнему не стеснялся пререкаться с монахами и не видел ничего зазорного в том, чтобы время от времени «растрачивать свой Дух» на неподобающие занятия. Великий Мастер же с каждым годом становился все строже, и это отнюдь не способствовало налаживанию отношений со своим подопечным. Марко мог бы стать настоящей паршивой овцой… не будь он одним из самых талантливых и способных учеников. Его силы росли. Маннимарко успешно сдавал экзамены, справлялся с задачами, которые ставили перед ним мастера, и легко постигал даже самые сложные для понимания теоретические конструкты. Виртуозно владел боевым зачарованным посохом, кинжалом и несколькими десятками непростых заклинаний. Разучивал одновременно сразу несколько языков. Наставники вполголоса переговаривались между собой, и из долетавших до него обрывков фраз Галерион понимал: его другу сулят великое будущее — и был искренне рад за него. Держать навязанный наставниками бешеный темп было непросто, а иногда — решительно невозможно. Несколько раз ученикам приходилось не спать ночью, чтобы освоить материал к грядущему дню и не ударить в грязь лицом на семинаре. Тем не менее, Ванус справлялся. Однажды Элнисифет спросил, не видит ли он в своем лучшем друге конкурента, и получил полный недоумения отрицательный ответ. Галерион справлялся ничуть не хуже Марко. Разница была лишь в том, что его мастера любили, да в заклинаниях, которые они разучивали. На практических занятиях Ванус показывал себя настоящим виртуозом мистицизма — направления, которое монахи-псиджики ценили особенно высоко и которым все без исключения владели. По мнению Галериона, напряженная учеба предоставляла ему множество поводов для оправданной гордости и ни одного — для зависти. О крысе он, к слову, так и не спросил. Тем вечером его мысли были заняты другой напастью. На следующий день зверька, распространявшего вокруг себя непереносимый смрад разложения, нашли в траве под яблоней и спешно утилизировали при помощи небольшого сгустка пламени. Галерион был почти уверен в том, что за ночь тушка крысы не могла так испортиться, но, увы, не представилось подходящего момента, чтобы поговорить об этом с Марко. А дальше стало как-то не до крысы. Ученикам ежедневно приходилось прочитывать целые ворохи свитков, заучивать по несколько книжных страниц пестрящего терминами текста и помнить десятки арифметических формул. У Галериона просто не оставалось сил на то, чтобы держать в голове что-то лишнее. Что до Меларвен… Пережить ее отказ было непросто. Прошла не одна неделя, прежде чем серый и мрачный мир вокруг начал потихоньку расцветать новыми красками. Ванус не мог обратиться с этим к Якхезису, ведь тогда ему пришлось бы признаться в своей постыдной слабости. Оставался Маннимарко. Эльф, который знал все. Галериону порой казалось, что Марко видит его насквозь, но это ощущение давно перестало его тревожить. Марко говорил то, что хотелось слышать, и делал то, что следовало. Иногда, когда становилось особенно тяжело, он приобнимал Галериона за плечи или принимался гладить по волосам, и на душе сразу становилось спокойнее.

***

За пару месяцев до своего девятнадцатого дня рождения Ванус Галерион, высокий тонкокостный юноша с густой копной белых, как снег, волос, по обыкновению перетянутых узкой лентой, узнал о смерти Ричарда — бретона, прибывшего на Артейум на борту «Вестника» семь с лишним лет назад. Тогда старику разрешили остаться на острове, где он и провел остаток своих дней в покое и достатке. Бретон предпочитал уединение и редко покидал отведенные ему комнаты, так что за все это время Ванус едва ли перекинулся с ним парой десятков слов. Скорбь была неуместна. Ричард прошел по своему жизненному пути с достоинством и достойно же его завершил. Оставалось лишь обратиться к великим предкам с просьбой принять его в свои стройные божественные ряды. Галерион решил: пришло, наконец, время повидать Хелианда. Он явился в покои Великого Мастера сразу после утренней медитации, рискуя остаться без завтрака. Идея встретиться с бывшим учителем захлестнула его с головой, наполняя душу мучительной тоской и радостным ожиданием. Редко когда он чем-то так загорался. Ванус не мог и не хотел больше откладывать эту встречу. Он стыдился того, что не попытался связаться с Хелиандом раньше, но ведь и спешить с этим не стоило, верно? Старый бард должен был своими глазами увидеть результат многолетней работы, оценить густоту кроны и цвет листвы некогда посаженного им дерева. Галерион намеревался показать ему все, чему успел научиться, и по-настоящему впечатлить учителя. — Ванус, — Якхезис говорил тихо, но твердо. Он помедлил, прежде чем обернуться и бросить на ученика долгий красноречивый взгляд. — Хелианд мертв. У Галериона болезненно засосало под ложечкой. Он все еще улыбался, невольно отказываясь верить своим ушам. Только бы оказалось, что ослышался, только бы… Выражение лица Великого Мастера мгновенно развеяло все сомнения. Не ослышался. Наивная детская радость уступила место горечи, ледяными цепями сковавшей грудную клетку, так что стало почти невозможно дышать. — Как?.. Ко… Когда?.. Псиджик сложил руки перед собой, пряча кисти в широкие рукава мантии. — Полтора года назад. Он погиб во время нападения «Морских Гадюк» на Граддун Спринг. Галерион опустил взгляд. Он помнил Хелианда так хорошо, будто они расстались вчера. Сухое лицо с острыми чертами, смуглая бронзового оттенка кожа, зеленые глаза с яркими золотыми прожилками, на переносице — тонкий шрам. Помнил его руки с узловатыми пальцами и старую лютню из красного дерева. Голос, мелодичный и низкий, с легкой хрипотцой на окончаниях слов. Так ведь и Якхезис должен был помнить. — Мастер… Почему вы не сказали мне? А как же, — Ванус с трудом сглотнул колючий комок, залепивший горло, — «ни слова лжи»? — Ложь и молчание — разные вещи. Ты не спрашивал, а я не мог знать, помнишь ли ты о нем. — Но вы же помните. Псиджик прикрыл глаза и глубоко вздохнул, после чего подошел к высокому секретеру и принялся шарить в карманах мантии. Наконец в его руках сверкнул крошечный золоченый ключ. — Помню, — щелкнул замок одного из верхних ящиков, и Якхезис извлек оттуда маленькую резную шкатулку. — Мы с твоим учителем… были близки когда-то. Сотни, тысячи лет назад. Бесконечно давно. Перед нами расцветали рассветы и закаты десятков иных миров. За это время канули в Забвение многие семьи, корнями уходившие в древность, а их потомки утратили мудрость и связь с истоками. Шкатулка опустилась на письменный стол, и монах положил ладонь на богато украшенную драгоценными камнями крышку. Слабое свечение из-под его пальцев подсказывало: он снимает чары, оберегающие содержимое шкатулки. — Иногда мне кажется, что я своими глазами видел, как было вырвано сердце Лорхана… Ванус следил за наставником молча и внимательно. В мягком полумраке своего кабинета, раскрашенном в радужные оттенки отсветами огромных окон-витражей, Якхезис уже не казался заточенным в оковы плоти богом. Это был альтмер. Старый, преисполненный величия и достоинства, могущественный и мудрый альтмер, чья борьба с Растратами далеко не всегда оканчивалась блистательной победой. Его мантия не была соткана из солнечных и лунных лучей и тихо шелестела по каменному полу плотной тяжелой тканью. — Столько лет прошло, — Якхезис подошел к ученику, протягивая ему небольшой сверток. — А я все еще хорошо его помню. Глянув на монаха с сомнением, Галерион взял и развернул столь бережно хранимый предмет. Это оказалась небольшая вырезанная из дерева фигурка орла. Ванус мгновенно узнал руку мастера. Хелианд нередко строгал такие фигурки на продажу, а своему подопечному так ни одной и не подарил. На задней стороне фигурки он выжег дату и первую букву имени — «А». — Мы были знакомы еще до того, как впервые попали на остров, — пояснил Якхезис. — Правда, после ухода из Ордена Хелианд вновь стал зваться именем, от которого отказался во время инициации. Ванус понял, что об этом событии никогда не спрашивал ни монахов Ордена, ни самого Хелианда. — Почему он ушел? — Не смог до конца принять Старый Путь, — поторопился с ответом псиджик. — Наше учение не терпит двоякости и неоднозначности трактовки, мы не можем допускать недопонимание и тем самым поощрять невежество. — То есть… потому что захотел? Якхезис замолк надолго. Он стоял теперь совсем близко к Ванусу, и тот чувствовал ритмичные магические вибрации и исходящий от него легкий аромат цветочных масел. — В каком-то смысле. Не только мы избираем Путь, но и Путь избирает нас. Хелианд, такой, каким он был… не способен был следовать Пути. Не потому что был слаб, — Мастер отрицательно покачал головой, в голосе его сквозила досада. — Потому что не смог измениться. Ванус повертел фигурку в руках. Древесина была теплой на ощупь, а все грубые срезы — бережно затерты, исключая риск занозить палец. Почему он не спросил обо всем этом раньше? Почему вообще вспомнил об учителе только сейчас, а не, например, полтора года назад? Давно уже Галерион не чувствовал себя настолько скверно. — Если хочешь, ты можешь забрать ее. — Что?.. — Фигурку. Тебе она, полагаю, нужнее. Якхезис накрыл ладонью деревянного орла в руках своего ученика, слегка сжимая пальцы. Ванус мелко вздрогнул и поднял к нему глаза. — Но ведь он сделал ее специально для вас… — Это уже не имеет большого значения, — псиджик приподнял уголки губ в блеклой улыбке. — А вот для тебя эта вещица может оказаться очень важной. Она принадлежала обоим твоим наставникам и имеет немалый магический потенциал. Помедлив, Галерион кивнул, и Якхезис убрал руку. Он вернулся к столу, чтобы поставить опустевшую шкатулку на место. — Мастер. — Да? — Хелианд… Он… он ведь не будет предан Забвению? — А как скоро ты забудешь его? Ванус почувствовал, что краснеет. Он был зол и знал, что нескоро простит себе самоуверенность и халатность. Семь с лишним лет он думал, что Хелианд в порядке, что непременно дождется встречи со своим ненаглядным учеником, обрадуется, обнимет, похлопает по спине и скажет что-нибудь этакое, от чего в груди станет тепло и спокойно. Семь с лишним долгих, безвозвратно ушедших лет. — Никогда больше, — твердо и громко ответил Ванус.

***

Маннимарко свято верил в то, что столь любимая его другом верховая прогулка на гуарах по побережью острова сможет отвлечь Галериона от грустных мыслей. Меланхоличные животные легко взбирались по острым скалам и неспешно брели по пляжу, утопая когтистыми лапами в золотисто-белом песке. Полуденное солнце светило ярко, приятно согревая. Звук прибоя и крики парящих в небесах чаек действовали умиротворяюще, а терпкий аромат морской соли приятно щекотал горло, призывая дышать полной грудью. Но Ванус оставался мрачен и молчалив. — Слушай, — наконец не выдержал Марко. — Вот чего ты убиваешься? Уж кто-кто, а ты-то должен помнить, что происходит с лучшими из нас после физической смерти. Они возвращаются к истокам, становятся ближе к богам, а то и самими богами. Ты ведь не сомневаешься в том, что Хелианд достоин этого? — Оставь меня в покое, — раздраженно отозвался Галерион. — Если ты хотел, чтобы я оставил тебя в покое, зачем согласился прогуляться? Гуар под Марко глухо заворчал, будто поддерживая его. Ванус вздохнул и мягко похлопал своего гуара по бурой холке. — Извини… Дело не в том, что я не уверен. Я просто… забыл. Понимаешь? То есть, конечно, я вспоминал о нем, скучал, думал о том, что хорошо бы свидеться с ним… но как-то то одно, то другое. Да и неудобно мне немного было обращаться к наставникам с такой просьбой. Семь с половиной лет… Я был обязан ему жизнью. Больше, чем жизнью! Без него я так и сгнил бы в той канаве, откуда он меня достал. И уж тем более никогда не попал бы сюда. Солнце искрилось на поверхности морской глади, слепило глаза. Один из гуаров низко наклонил свою огромную голову, чтобы подхватить с песка еще сырую, совсем недавно выброшенную сюда водоросль. Чуть поодаль, подобрав под себя лапки и клешни, грелся крупный грязекраб, и альтмеры увели гуаров к границе с водой, чтобы не тревожить его. — Дай угадаю. Теперь ты считаешь себя неблагодарной свиньей? Галерион недовольно скривил губы. — Ты невозможен. — А ты все равно уже ничего не изменишь. Грустить теперь — только его расстраивать. Он же наверняка следит за тобой оттуда, знает, что ты без него даже из канавы не выкарабкаешься. Хоть лицом Маннимарко и оставался совершенно серьезен и даже хмур, Ванус слишком хорошо его знал, чтобы не уловить насмешки. Но вместо того, чтобы обозлиться на друга, он, наоборот, почувствовал себя лучше. Будто бы голос Марко успокаивал его, внушал уверенность в чем-то абстрактном и бесконечно важном, и оттого на душе становилось легче. Галерион, может, даже улыбнулся бы, не снизойди на него неожиданно озарение. — Марко! Резко развернувшись, Ванус свел вместе руки и наотмашь послал в сторону друга волну телекинетичекой энергии. Гуар под Марко, бешено вертя хвостом, отшатнулся, провалился в воду по колено и предсказуемо сбросил седока, подняв целый фонтан прохладных брызг. — Сколько раз я тебе говорил не использовать на мне свои иллюзии?! — вот теперь Ванус был по-настоящему зол. Отплевываясь от воды, Маннимарко поднялся на ноги и убрал за уши залепившие лицо серебристо-белые пряди. Глядя на него, Галерион испытал истинное удовлетворение, но длилось его торжество недолго. Ровно до того момента, как Марко при помощи все того же телекинеза поднял в воздух как минимум несколько ведер воды и окатил его с ног до головы вместе с гуаром. Ни в чем не повинное животное испуганно взревело и кинулось в противоположную от воды сторону. Ванусу повезло меньше: в отличие от друга, он шлепнулся прямо на песок и пребольно ушиб плечо. Пожалуй, впервые за свои девятнадцать неполных лет Галерион разразился такой бранью, что непременно получил бы выговор от наставника, услышь тот хотя бы треть тех красочных эпитетов, которыми был награжден Марко. Виновник торжества же, напротив, от души хохотал, так и стоя по колено в воде. Если на нем теперь была просто мокрая мантия, то Ванус после падения еще и как следует извалялся в песке. Сырая ткань липла к телу, тянула к земле многократно увеличенным весом, песок хрустел на зубах и даже, кажется, забился в уши. Сбежавшие от своих непредсказуемых седоков гуары стояли неподалеку, отряхиваясь и отфыркиваясь от воды. — Ну-ну! — Маннимарко никак не мог перестать смеяться. — Заканчивай уже, пока от твоей ругани все устрицы не попередохли. — Ты в курсе, что я владею параличом? — прошипел сквозь стиснутые зубы Ванус, отчаянно пытаясь вытряхнуть песок из капюшона и рукавов. Марко с улыбкой развел руками. — Я упаду в воду и захлебнусь. Уверен, что моя смерть — именно то, что тебе хотелось бы видеть перед обедом? Ответом ему стала новая телекинетическая волна, которую Марко на сей раз успешно блокировал оберегом. — А если я? Еще одну иллюзию? — Только попробуй. Галерион стиснул зубы и попытался успокоиться, напоминая себе, что гнев — это тоже Растрата Духа. Увы, это уже не работало так хорошо, как в детстве. Жалкое он, должно быть, представлял собой зрелище, раз его лучший друг рассмеялся вновь. Между прочим, по колено стоящий в воде и промокший до нитки Марко тоже не особенно походил на какого-нибудь благородного лорда. Подобрав полы мантии, Ванус вошел в воду и наклонился, ополаскивая лицо от песка. Но лицо — это полбеды, а вот как вымывать песок из волос и многочисленных складок одежды… Он запоздало подумал о том, что, пожалуй, слишком доверяет Маннимарко. Согнувшись в три погибели и толком ничего не видя, Ванус чувствовал себя совершенно беззащитным. Марко был не из тех, кто всегда знал меру, а уж когда дело касалось шалостей… Ощутив прикосновение к плечу, Галерион отпрянул в сторону, споткнулся и непременно окунулся бы с головой, не поймай его Маннимарко под руку. — Тебя вчера морские змеи покусали, а я не в курсе? — Ну вот чего тебе — тьфу! — надо? — Мантию сними, — Марко убедился, что Ванус крепко стоит на ногах, но руки с его плеча не убрал. — Зачем? — Ну как зачем? Привяжу ее на палку и побегу на пастбище. Буду размахивать, как знаменем. Ванус смерил друга красноречивым взглядом. — От песка почистить. Прекрати задавать глупые вопросы. Подавив интуитивное желание возразить, Галерион со вздохом расстегнул мантию и скинул ее с плеч. Марко ловко подхватил одежку друга, кажущуюся сейчас бесформенным куском порядком затасканной материи, и вышел из воды, подзывая гуаров. Некоторое время животные косились на него с подозрением, но позже сдались и подошли, позволив эльфу закрепить расправленную мантию на одном из седел. Точно так же Марко поступил и со своим одеянием. К тому моменту, как Ванусу удалось смыть с себя большую часть песка, его мантия была уже сухой и чистой. Чего не скажешь о штанах и рубашке. — Гм. Галерион коротко глянул на Маннимарко. Тот медленно скользил ладонью по сырой ткани собственной мантии, и зеленоватый свет, источаемый его пальцами, легко избавлял грубые волокна от воды и песка. Ученики частенько прибегали к такой магии, стоило одежде протереться или испачкаться. — Спасибо. — Не за что, — Марко отступил на шаг, любуясь своей работой. Простое черное с золотистым подбоем одеяние выглядело, как новое. Ванус улыбнулся. С Маннимарко порой невозможно было оставаться серьезным. — Кстати. Покажешь эту свою фигурку? И именно сейчас, когда удалось наконец отвлечься от невеселых мыслей, Марко так бесцеремонно напомнил о Хелианде. — Зачем? Я же сказал тебе, фигурка орла. — Ванус, я тебе не враг. Не съем я ее. Как это обычно и случалось, Галерион сдался, не найдя никаких причин прятать поделку от Марко. Вздохнув, он запустил руку в закрепленную на седле гуара сумку и достал оттуда заветный сверток. — Говоришь, Хелианд сделал это для Мастера? — Маннимарко поднес деревянного орла к лицу, пристально разглядывая его. — Мастер так сказал, да. Очень давно. Разумеется, это была не просто вырезанная из дерева фигурка. Она выглядела совершенно новой и при этом хранила на себе отпечаток многих веков и след сразу нескольких давно истощившихся зачарований. Кто знает, какое дерево выбрал Хелианд для своей работы? Какие заклинания он шептал, придавая форму угловатому бруску? С какими чувствами выжигал литеру «А» на лопатках птицы? — Занимательная вещица, — отметил Марко, возвращая фигурку Ванусу. — Он вложил в нее много сил. Как и в тебя. Тот громко фыркнул. — И что это значит? Что я — неблагодарная свинья? — Несомненно. Но я, вообще-то, имел в виду, что его частичка всегда с тобой. Была и будет. — Что это меняет? — Ничего, — Маннимарко непринужденно погладил гуара по носу и взял его под уздцы. Он не рисковал колдовать над одеждой, пока она была на ком-то, а значит, им следовало подождать, пока высохнут штаны и рубашка. Благо, солнце палило так, что это не должно было занять много времени. — Ровным счетом ничего. Но ты обещал не забывать, верно? Не забывай и об этом.